Книга Прядильщица туманов, страница 30 – Алиса Ливанова

Марица поняла: если она сейчас не перехватит эту черную нить, они все останутся в этой часовне навсегда, превратившись в сухой прах. Забыв о страхе, она бросилась мимо беснующихся теней прямо к колодцу.

— Ненила, ты думаешь, он тебя пощадит? — крикнула Марица, вскидывая руки и пытаясь перекрыть гул битвы. — Тот, кто живет под часовней, не знает благодарности! Он съест тебя первой, как только двери откроются!

— Пусть ест! — взвизгнула старуха, качаясь над бездной. — Зато я увижу, как этот мир захлебнется в собственной желчи! Как вы все плакать будете так же, как я плакала!

Марица закрыла глаза. Грохот яростной битвы, крики Окула у дверей и звон сталкивающегося железа — всё в одно мгновение отступило, превратившись в далекий, неважный шум. Ей нужно было нащупать главную нить — ту самую тяжелую, жирную пуповину, пропитанную запахом гнили и старого горя, которая связывала Ненилу с бездной Нави. Марица сделала резкое движение и ухватила эту невидимую пряжу своими тонкими пальцами.

В ту же секунду её сознание затопило воспоминание из далекого детства, яркое и теплое, как летний полдень. Ей было десять лет. Она сидит на коленях у матери. Мать пахнет сушеной полынью, лавандой и теплым ветром. Её руки — быстрые, легкие, точно крылья птицы — порхают в воздухе, сплетая из солнечных лучей невидимые защитные узоры.«Смотри, Марица, — шепчет её мягкий голос. — Нить — это сама жизнь. Никогда не тяни её со злобой или ненавистью, иначе она тебя же первую и задушит. Пряди только из самого сердца, дочка, как бабушка тебя учила. Светлая нить любую тьму перевяжет, любой узел распутает». Бабушка тогда тихо кивала из темного угла избы, поправляя прогорающую лучину:«Помни, деточка, наш род не ломает и не рубит, наш род — связывает».

Марица открыла глаза. Белые шрамы от осоки на её ладонях вспыхнули ровным, чистым светом. Она с силой потянула невидимую черную пряжу на себя, перепрядывая обиду старухи в светлую нить своей памяти.

Удар обратной силы был такой мощи, что Марицу отбросило назад. Она сильно ударилась спиной о потемневшие бревна стены, в глазах на мгновение полыхнуло багровым, но она упрямо не отпустила нить, сжимая пальцы до крови.

Ратибор в этот самый миг почувствовал, как смертный холод в его груди внезапно сменился обжигающим, живительным жаром. Силы вернулись в его мышцы. Он увидел сквозь марево тумана, как Марица, бледная и растрепанная, борется с невидимой бездной, и понял: время слов закончилось. Воевода сделал мощный прыжок вперед, преодолевая сопротивление густеющего воздуха, и его тяжелый меч, белеющий от заговоренной соли, с глухим треском опустился прямо на черный кузовок Волкова.

Раздался страшный звук, похожий на глубокий вздох раненого великана. Кузовок разлетелся в щепки, и черные тени-лихоманки мгновенно растаяли в воздухе, обратившись в серый пепел. Лицо Ненилы исказилось в запоздалом, диком ужасе: костлявые черные руки, вырвавшиеся из глубины колодца, обхватили не воеводу, а её саму, увлекая в бездну вслед за уничтоженным подношением.

— Нет! Не меня! Я ведь служила!.. — её пронзительный крик оборвался, когда старуха мешком повалилась в бездонную черноту колодца.

В горнице воцарилась звенящая тишина. Только серая пыль и труха медленно оседали в лучах тусклого света, пробивающегося сквозь прогнившую дыру в крыше часовни. Марица сидела на полу, тяжело, со свистом дыша и привалившись спиной к бревенчатой стене. Её пальцы были в крови, глубоко изрезанные невидимыми магическими нитями, а волосы растрепались, полностью закрывая лицо. Она не могла даже поднять руки — те казались чужими, налитыми тяжелым свинцом.