Книга Прядильщица туманов, страница 67 – Алиса Ливанова

Последнее кольцо Ловушки встало на место.

В ту же секунду мир взорвался. Марицу отбросило назад, в густые заросли папоротника. Она видела, как столб ослепительного белого пламени ударил из центра воронки в самое небо, разрывая тучи. Черные нити вспыхивали и рассыпались пеплом, не долетая до земли.

Где-то далеко, на Каменных грядах, этот свет коснулся закрытых глаз Ратибора, возвращая ему тепло.

В Красном Долу мужики у колодца упали на колени, закрывая лица руками. Дуняша на руках у Игнатки вдруг глубоко вздохнула, и в её глаза вернулась жизнь.

Марица лежала на спине, глядя в небо. Она больше не чувствовала Ловушки, не чувствовала веретена. Её руки были пусты и чисты. Шрамы на ладонях окончательно побелели и стали почти невидимыми.

Над Мертвой падью повисла тишина. Но это была другая тишина — не ватная и мертвая, а живая, наполненная шорохом осыпающейся земли и первым за долгие месяцы звуком: где-то на окраине оврага запела маленькая лесная птица.

Марица попыталась подняться, но силы оставили её. Она лишь успела увидеть, как из-за горизонта медленно, торжественно поднимается солнце. Настоящее, яркое весеннее солнце.

— Допряла... — прошептала она, закрывая глаза. — Теперь твоя очередь, Ратибор.

Столица встретила Окула и князя Одоевского колокольным звоном к заутрене и запахом речной сырости. Но для тех, кто скакал три дня, почти не выходя из седла, этот город пах не святостью, а засадой.

Они въехали через Спасские ворота, когда небо над Кремлем только начало наливаться перламутровым светом. Окул едва держался в стременах: его кафтан был забрызган грязью и кровью, а конь под ним пошатывался от усталости. Князь Одоевский, напротив, казался застывшим изваянием из стали и льда. Под его плащом, прижатый к самому сердцу, покоился кожаный кошель с перстнем Волкова.

— Держи спину прямо, десятник, — не оборачиваясь, бросил Одоевский. — Мы входим не как беглецы, а как государевы обвинители.

На площади перед палатами их уже ждали. Не менее тридцати стрельцов в красных мундирах стояли плотной стеной, преграждая путь к парадному крыльцу. А в центре, на верхней ступени, возвышалась фигура воеводы Волкова.

Он выглядел безупречно. Шитый золотом кафтан, тяжелая меховая шапка с драгоценным камнем и лицо — спокойное, властное, не тронутое ни тенью сомнения. Только глаза, холодные и серые, как сталь кинжала, выдавали его истинную суть.

— Князь Одоевский, — голос Волкова разнесся над притихшей площадью. — Ты приехал как раз вовремя, чтобы засвидетельствовать конец своего безумия. Где Ратибор? Где изменник, который бросил свой отряд и бежал в леса с ведьмой?

Одоевский осадил коня в трех шагах от стрелецкого строя.

— Ратибор Васильевич там, где велит ему долг, воевода. Он очищает землю, которую ты отравил своей жадностью.

Волков рассмеялся — коротко и сухо.

— Красивые слова для того, кто покрывает преступника. Стрельцы! Взять их под стражу. Указ государев о допросе с пристрастием уже подписан.

Мушкеты вскинулись разом. Окул почувствовал, как рука сама тянется к сабле, но Одоевский придержал его взглядом.

— Постой, Волков! — князь медленно достал из-под плаща кожаный кошель. — Ты узнаешь это?

Он выхватил золотой перстень и поднял его высоко над головой. Первые лучи солнца ударили в черный камень с оскаленным волком. По площади пробежал приглушенный шепот — стрельцы узнали родовую печать Волчьих, которую их командир никогда не снимал. До того дня, как отправил её с тайным поручением в Красный Дол.