Книга Прядильщица туманов, страница 74 – Алиса Ливанова

Сразу после того, как Степан-кузнец поднялся с колен, утирая рукавом слезы и дорожную пыль, толпа мужиков и баб медленно, единым людским потоком двинулась вслед за Ратибором и Марицей к центру площади. Там, сиротливо возвышаясь над утоптанной, иссохшей землей, стоял главный мирской колодец. Его высокий дубовый журавль, почерневший от времени, засухи и недавнего черного навета Нави, замер, устремив свой длинный шест в ясное, пронзительно-синее весеннее небо. Казалось, сам сруб еще хранил на своих бревнах липкие следы того удушливого тумана, что Ненила выпустила из бездны.

Отец Варсонофий уже ждал общину у колодца. На нем была старая, потемневшая от времени епитрахиль, расшитая блеклыми серебряными нитями, которые тускло поблескивали под лучами полуденного солнца. В руках старец бережно держал тяжелую медную чашу с чистой родниковой водой, принесенной Марицей из Чертова оврага, и пучок сушеной иссоповой травы. Рядом с ним молодой стрелец Игнатка благоговейно держал берестяной туесок, доверху наполненный крупной, чистой монастырской солью.

— Мир вам, люди крещеные, — старец высоко поднял руку, призывая общину к полному безмолвию.

Гул в толпе мгновенно утих, сменившись звенящим, благоговейным ожиданием. Даже малые дети перестали шмыгать носами, во все глаза глядя на колодец, который еще вчера казался им источником смертной угрозы и мора. Бабы пониже повязали платки, мужики утерли пот со лбов. Все понимали: сейчас решается судьба Красного Дола — примет ли земля их покаяние, вернется ли жизнь в эти дома.

— Земля наша долго болела, — голос отца Варсонофия звучал чисто, ровно и разносился до самых дальних деревенских огородов. — Она пила людскую злобу, впитывала измену, а Ненила-покойница закрыла её сердце своей страшной обидой, пустив Хозяина в мирской сруб. Но сегодня мы вернем этому колодцу его честное, чистое имя. Мы смоем скверну человеческого страха и лжи.

Старец опустил пальцы в берестяной туесок, набрал полную горсть крупной соли и, зашептав слова древней молитвы на очищение вод, размашисто, высоко перекрестил темный зев колодца.

— Именем Того, Кто сотворил небо и землю, и живые ключи в недрах проложил, очистись, вода залесская! Уйди, гниль болотная, расточись, морок Навий! Полно тебе людей судить, пора поить да жизнь возвращать!

С этими словами он с силой бросил соль прямо в бездну колодца. Прошла долгая, томительная секунда, в течение которой вся деревня, казалось, затаила дыхание. Бабы замерли, мужики подались вперед, вглядываясь в дубовую темноту. И вдруг из самой глубины сруба донесся глухой, утробный толчок. Земля под ногами людей робко, мелко содрогнулась, словно проснувшийся великан потянулся в своем подземном ложе.

В глубине колодца что-то неистово забурлило, заклокотало белой, чистой пеной, и вверх, к самому небу, вырвался плотный, высокий столб холодного пара. Он пахнул не гнилью и не жженой полынью, а весенней свежестью, талым снегом и молодой травой. Это земля Красного Дола делала свой первый свободный выдох, окончательно выбрасывая остатки колдовства Безымянного.

— А теперь черпайте, — Варсонофий повернулся к мужикам и мягко улыбнулся. — Проверьте правду земли.

Степан-кузнец, тяжело дыша и всё еще шмыгая носом, первым шагнул вперед из толпы. Его огромные, мозолистые руки, еще хранившие багровые следы от сыромятных веревок, ухватились за толстую кованую цепь. Журавль со знакомым, скрипучим стоном наклонился, увлекая тяжелое дубовое ведро вниз, в парящую глубину. По площади разнесся звонкий, чистый и глубокий всплеск — ведро ушло в воду, которая больше не пенилась черной жижей и не сопротивлялась человеку.