Книга Прядильщица туманов, страница 77 – Алиса Ливанова

Марица вернулась в свой родной дом у самого края леса. Степан лично выковал для её калитки новые крепкие петли, а деревенские бабы помогли знахарке отмыть горницу и сени от следов погрома. На окнах снова висели чистые холщовые занавески, а под потолком сушились свежие пучки первой весенней зелени — медуницы, первоцвета и молодой, пахучей полыни. Деревня оживала, сбрасывая с себя остатки зимнего оцепенения и недавнего страха, и этот мирный крестьянский уклад баюкал душу знахарки, возвращая ей покой.

Вечером, когда солнце уже закатилось за дальние лесистые увалы, оставив на небе нежный, янтарный след, в дверь избы негромко постучали. Марица отворила засов. На пороге стоял Ратибор. Он был в простой вышитой рубахе, без кольчуги и оружия, и в его серых глазах больше не было той тяжелой, ледяной настороженности, с которой он приехал в эти глухие края.

— Проходи, воевода, — тепло улыбнулась Марица, отступая в сторону и освобождая проход. — Взвар как раз поспел, на брусничном листе и молодой хвое, как ты любишь.

Они сели за дубовый стол у окна. В горнице было по-домашнему уютно, лучина мирно потрескивала в кованом кольце, бросая мягкие тени на бревенчатые стены. Ратибор взял её руку в свои огромные, мозолистые ладони. Тонкие белые ниточки шрамов на её коже больше не напоминали о боли — теперь они казались морозным узором, который природа сама нарисовала на её руках в знак спасения.

— Окул говорит, что к осени полностью поднимем частокол вокруг заставы, — тихо сказал Ратибор, глядя на её спокойное лицо. — Князь Одоевский прислал весточку со столичным обозом. Государь, в благодарность за верность, готов отдать нашему роду конфискованные палаты Волкова в Столице и все его подмосковные вотчины... Но я отказался. Одоевский серчал, называл меня упрямцем.

Марица подняла на него свои ясные зеленые глаза.

— Почему ты отказался, Ратибор? Там ведь богатые земли, каменные палаты, близость к княжьему двору... Ты мог бы вернуть себе всё, чего тебя лишили.

— Мой дом теперь здесь, Марица, — Ратибор бережно прижал её ладонь к своему плечу, туда, где под тканью рубахи скрывался ровный, белый рубец от прежней метки. — Там, в Столице, вся жизнь соткана из лжи, предательства и корысти. Мой родич Волков думал, что за золото и силу Нави можно купить весь мир, и закончил свои дни на плахе. А здесь, в Красном Долу, земля честная. Она суровая, она умеет карать за грехи, но она же умеет и прощать, если человек идет к ней с открытым сердцем. И здесь есть ты. Без тебя мне ни палаты столичные, ни милость боярская не нужны.

Марица прислонилась головой к его широкому плечу, чувствуя, как внутри неё разливается глубокое, умиротворенное счастье, какого она не знала с самого детства.

— Я рада, что ты остаешься, воевода. Нам ведь еще огород расширять, да крыльцо у твоей избы перебирать к осени. Работы тут на всю жизнь хватит.

Когда стемнело и Ратибор ушел к своим стрельцам на холм, Марица подошла к старому ткацкому станку, который стоял в дальнем углу горницы. Этот станок принадлежал еще её матери-Прядильщице, и Марица не прикасалась к нему с самого дня её ухода. Девушка села на деревянную скамью, заправила в деревянные челноки простую льняную нить, которую ей днем принесла Дуняша, и медленно нажала на педаль.