Книга Мастерская попаданки, страница 2 – Ри Даль

— Эйлин, хватит! Немедленно открывай! Ты выйдешь за меня, или поплатишься жизнью!

«А мне и не нужна такая жизнь…» — мгновенно решила Эйлин и схватила амулет, висевший на её шее, покрытый древней вязью символов. Сжала его в кулаке так, что холодный металл врезался в кожу. Кромку покрыли выступившие капли крови.

— Считаю до трёх Эйлин! — прорвалось с той стороны двери, после чего в хлипкую древесину врезался топор. — Один!

— Tonn an mhuir, ó draíocht go réalta, — торопливо зашептала Эйлин, —

(Тонн ан ву́йр, о дра́й-охт го ре́йл-та)

Волна моря, от магии до звёзд,

Fáel ár gcroí, ceil mé le brí,

(Фа́йл ар гкри́, кейл ме́ ле бри́)

Волк наших сердец, укрой меня силой.

— Два! — новый удар проломил брешь в дверном полотне.

— Gealaí na síor, saor mé i stoirm, — бормотала Эйлин с удвоенной скоростью, —

(Ге́й-ла-и на си́-ор, са́-ор ме́ и стойрм)

Луна вечности, освободи меня в бурю.

— Три! — ещё один удар стал сокрушительным, дверь разорвало в щепки.

— Muir na draíocht, imigh le m’anam! — выпалила девушка.

(Му́йр на дра́й-охт, и́-мигь ле ма́-нам)

Море магии, исчезни с моей душой!

В тот же миг, как были произнесены последние слова, Бертрам ворвался в дом. С топором наперевес он устремился к Эйлин, но почти сразу остолбенел. Подол её платья вспыхнул беспощадным пламенем. Руки, воздетые к потолку, всё ещё сжимали амулет, но огонь поглотил и их мгновенно.

— Эйлин!!! — заорал O’Драйк.

Но было уже поздно.

—

*Банфилия — вымышленное название, имеющее ирландские корни “ ban ” (женщина) и “ fili ” (поэт, провидец).

**Ан Ву́йр Хе́йл-тях — реальное ирландское название Кельтского моря.

***Риардан — предводитель клана, это название тоже вымышленное.

— Добро пожаловать, ребята! — сказала я, вытирая руки о фартук и оглядывая десяток детей, от восьми до двенадцати лет, которые с интересом разглядывали мастерскую. — Сегодня мы будем учиться лепить из глины. Это почти как волшебство, только вместо заклинаний у нас будут руки и немного терпения.

Дети засмеялись, кто-то тут же начал вертеться, кто-то потянулся к комкам глины, лежащим на столах. Я заметила, как одна девочка, с тонкими косичками и серьёзными глазами, аккуратно тронула глину пальцем, будто боялась её обидеть.

— Как тебя зовут? — спросила я, присев рядом.

— Маша, — тихо ответила она, не поднимая глаз.

— Маша, глина любит, когда её не боятся. Вот, смотри, — я взяла её маленькую ладошку и мягко прижала к глине. — Чувствуешь? Она тёплая, как будто ждёт, чтобы ты сделала из неё что-то красивое.

Маша улыбнулась, и я почувствовала, как в груди что-то шевельнулось — тёплое, почти забытое чувство. Я любила детей. Двадцать лет работы медсестрой в детском саду научили меня понимать их, находить подход, видеть в их глазах радость или страх. Но даже тогда, среди шума детских голосов, я всегда чувствовала, что чего-то не хватает. Будто внутри меня была пустая комната, которую я не знала, как заполнить.

Я улыбнулась, глядя на ребят, которые рассаживались за деревянными столами в моей маленькой мастерской. Их голоса, звонкие и любопытные, наполняли помещение, смешиваясь с запахом сырой глины и старого дерева. Солнечный свет лился через окно и играл на полках, где стояли мои керамические работы — чашки, кувшины, вазы, каждая с кельтским узором, который я так любила вырезать.