Книга Редкостная Золушка, страница 117 – Роксэн Руж

Он закрыл папку, прошелся пятерней по волосам. Посмотрел на меня. Именно от этого его пронизывающего взгляда в глазах защипало горячими невыплаканными слезами. Вонзила ногти в свои ладони, не позволяя расклеиться.

На кухне повисло тяжелое молчание. Диалог продолжался, но уже без слов. Только наши взгляды.

Я не знаю, сколько времени мы провели в этом безмолвии. Наконец Паша сказал:

— У меня такое ощущение, что ты для себя уже все решила, Надя.

— Пока нет. Но думаю, сейчас мы это и выясним. — Опять молчание и скрещенные между собой взгляды. — Ты оставишь работу ради меня?

— Нет. — Он даже не задумался. Ответил сразу же.

— Тогда да, я для себя все решила. — Я отвернулась от него и подошла к окну. Обида и злость затопили меня изнутри. Я не могла сейчас думать здраво.

— Надя. — Его голос был уставшим и тихим. — Это несправедливо ставить мне такие условия. Я же тебя не прошу бросить свое дело ради меня.

— А я бросаю, Паша. Каждый раз. Бросаю все, чтобы провести с тобой те крохи времени, что ты выделяешь мне со своего барского плеча.

— Это другое, Надя. Моя работа важна.

Я резко развернулась к нему, задыхаясь от возмущения.

— А моя не важна? Да ты хоть знаешь, через что я прошла, чтобы всего этого добиться?!

— Надя, на сравнивай войну с бирюльками и помадками! — в первый раз за все время он повысил на меня голос. Сейчас, когда я задела его драгоценную работу.

— Серьезно, бирюльки и помадки!? — Я уже не смогла сдерживать своего истеричного смеха. Паша же молчал.

Вот сейчас именно в эту минуту я поняла, что обратного пути уже нет…

Сама удивилась тому, каким спокойным и холодным голосом я произнесла слова, которые поставили жирную точку в наших отношениях.

— Кашин, пошел нахрен из моего дома…

Мне следовало сделать это уже давно…

Осень вовсю вступала в свои права, и теперь деревенское кладбище выглядело до боли в груди тоскливым, заброшенным, никому не нужным.

Я смотрела на могилку тети Нюры, заросшую бурьяном так, что даже улыбающееся лицо доброй женщины на фотографии не было видно за сухой пожухлой травой. Тоже самое было и на могилке бабушки, но именно здесь я чувствовала себя последней сволочью, за все эти годы не нашедшую и дня, чтобы отдать дань женщине, подарившей мне новую жизнь.

Я выдергивала ломкую траву, успевшую нарасти здесь за все эти годы. Несколько раз укололась. Так мне и надо. Я не имела права на равнодушие и попустительство. Когда наконец вся трава была убрана, потемневшие искусственные цветы были отправлены в мусорные пакеты, в принесенный мной стакан была налита газировка, а на блюдечко были выложены "гусиные лапки" — любимые конфеты тети Нюры, я присела к осевшему со временем землистому холмику и приложила к нему ладонь.

— Вот я снова здесь, тетя Нюра. Опять побитой собакой пришла к твоему порогу просить помощи, — сквозь слезы сказала я. — Не обижайся, что так долго не была.

Расплакалась. Это был первый раз за три недели, когда я позволила горячим слезам потоком струиться по щекам. Три недели с того момента, как Паша, громко хлопнув дверью, ушел из моей жизни. Три недели с того момента, как мне позвонила Алина с вопросом, что у нас произошло… Рассказала, как Паша приехал к ним поздно вечером, отдал Галине Владимировне папку и попросил больше никогда его не беспокоить. Он не оборвал связь лишь с сестрой. А на следующее утро он улетел в командировку.