Книга Его строптивая любовь, страница 68 – Ирина Коняева

«… бесстыжая морда», — закончил фразу Огонёк.

Я забыла об одном важном нюансе — дракона не проведёшь. Он руководствуется не внешними проявлениями чувств и эмоций, он знает, что происходит с собеседником на самом деле. А я, как ни крути, взбудоражена собственным воображением и его близостью.

Только понимаю это с запозданием.

В следующее мгновение Рагнар оказывается рядом. Так близко, что кончик моего носа касается нагретой его телом рубашки. В ноздри проникает едва уловимый непривычный аромат. Не его. Другой. Опасный и хищный. Терпкий, вязкий, бесконечно манящий. Гипнотически притягательный.

Поднимаю одурманенный, осоловелый взгляд, намереваясь задать вопрос, но могу лишь беззвучно ахнуть, когда талию сжимают горячие ладони, тянут лёгкое, словно оно ничего не весит, хрупкое тело наверх, пока наши взгляды не оказываются на одном уровне. Мой — обескураженный, удивлённый, всё ещё затуманенный, его — жестокий, холодный, словно древний арктический лёд, с узкими, вытянутыми узкими зрачками. Пугающими.

Несколько шагов — и мои лопатки прижаты к прохладной каменной кладке, а грудь — к горячему, словно солнце, дракону. Меня обжигает его страсть, палит лёгкие, не позволяя сделать глоток прохладного воздуха, спастись. Кровь теряет влагу, густеет. Голова кружится.

— Я… Рагнар… — шепчу пересохшими губами, не понимая, от чего сел голос, от ужаса или предвкушения. Сознание уплывает с каждым не сделанным вздохом, с каждой секундой контакта наших тел.

— Я не люблю повторять, Алессаль, — чеканит он. — Ты — моя. Вся моя. До кончиков пальцев. Смирись.

И ни секунды на осознание.

Ни мгновения на ярость или злость.

Твёрдые, настойчивые губы сминают мои, нежные и мягкие, обжигают беспощадной, дикой страстью, затягивают в водоворот безумия, наполняют энергией. Я словно оживаю под его пальцами. Трепещу. Пью его дыхание, его силу, его мощь. Возрождаюсь.

И с новыми силами схожу с ума. Растворяюсь в его объятиях.

Уже я тянусь к нему. Уже я цепляюсь пальцами в широкие плечи, норовя вонзить в них хищные когти, не отпустить, притянуть–приблизить ещё сильнее, вдавить в себя, впечатать, впаять. Нечто древнее и ненасытное, тёмное ревёт в груди: «Мой! Весь мой!», и нет в этом рыке ни грана цивилизованности или разума, чистое архаичное безумие, искреннее и категоричное, безжалостное.

Пространство наполнено электричеством, искрит, словно вот–вот взорвётся молниями. Трещит одежда, разделяясь на лоскуты, скользит по ногам, улетает в сторону. Крошится каменная стена за спиной, цепляет кожу, дразнит рецепторы.

Изнемогаю.

Сознание царапает какой–то звук. Инородный. Несвоевременный и ненужный. Бесит и раздражает, словно писк комара. Надоедает. Мешает.

Отстраняюсь. Смотрю на своего дракона. Он держит меня на руках, прижимает к стене и, кажется, злится, что я посмела разорвать одно на двоих безумие, одно на двоих дыхание. Его плечи и предплечья будто сотканы из живого огня, хотя я отчётливо ощущаю пальцами гладкую кожу. Царапаю её. Поглаживаю. Оторваться не могу.

В его глазах переливается раскалённое олово, отражается в моих глазах, уводит нас на новый виток спирали, которой нет конца и края, лишь наполненная пламенем и страстью бесконечность. Шаг — и я вновь сорвусь в этот бег, в эту череду падений и взлётов, в сладкое безумие.