Книга Рождество по-драконьи. Лучшие враги, страница 191 – Леси Филеберт

— Звучит красиво. Но у меня внутри, кажется, нет архитектора для таких сложных проектов, — пробормотала я.

— Тогда начнём с гарнизона, — хмыкнул Лукас. — Просто слушай меня. Не думай, просто слушай и отмечай: вот здесь — тревога, там — остатки гнева. Где-то глубоко — усталость. Все стоят, как часовые на постах. Признай их. И мысленно отдай приказ оставаться на своих местах. Без крика, без эмоциональных качелей. Как командир, который уверен в своей власти.

— Мой внутренний гарнизон подсознания, видимо, состоит из мятежников, — вновь пробормотала я.

— С первого раза не получается ни у кого, это нормально. Но это как мышца, которую можно в себе тренировать. Тренируй ее каждый день, пока это не станет таким же естественным, как дыхание. Ты же не забываешь дышать?

— Только когда ты рядом, — сорвалось у меня, и я тут же мысленно похоронила себя за такую дерзость.

Лукас молчал, а я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как жар разливается по щекам, и боялась пошевелиться.

И тогда я ощутила прикосновение, а потому вздрогнула от неожиданности и открыла глаза, когда Лукас коснулся моей руки.

Он сидел на краю кровати, склонившись ко мне, его лицо было так близко...

Его пальцы скользнули под мою ладонь, осторожно переплелись с моими пальцами.

— А я не забываю дышать, когда ты рядом, Кьяра, — произнес он низким голосом. — Но рядом с тобой я забываю про чувство долга. Потому что чувства к тебе начинают его перекрывать.

Он медленно поднес наши сплетенные руки к своим губам. Нежно, почти неосязаемо коснулся тыльной стороны моей ладони.

— Ты — как ласкающая слух тишина между приказами, — прошептал он, не сводя с меня глаз. — Ты — как тепло в мире, в котором я обречен на вечную зиму. Ты — мое самое слабое и самое сильное место одновременно.

Он отпустил мою руку, и его пальцы коснулись моего виска, мягко убрав прядь волос за ухо. Взгляд Лукаса скользнул по моим бровям, ресницам, остановился на губах.

Время для меня потеряло смысл. Шум лечебницы, чужие голоса за ширмой, запахи — все растворилось, исчезло. Остался только Лукас, его глаза, его лицо, приближающееся ко мне, чтобы... М-м-м...

Он коснулся моих приоткрытых губ, и некоторое время мы были чрезвычайно заняты разговором на языке чувственных прикосновений. В этом поцелуе было много нежности и какой-то невыразимой тоски, светлой печали по надеждам, которым, возможно, не суждено сбыться.

Рука Лукаса легла на мою щеку, большой палец нежно провел по скуле, и этот жест заставил меня трепетать.

Не знаю, сколько мы так целовались, время для нас будто остановилось, и, к счастью, ни один лекарь не посмел потревожить наш покой.

Когда Лукас, наконец, прервал поцелуй, то какое-то время просто сидел, прижавшись лбом к моему лбу, закрыв глаза, и мы так и сидели, дыша одним воздухом, в тишине, которая теперь была наполнена до краев чем-то, что мы не могли позволить себе сказать вслух.

— Дышать тобой — как сделать первый глоток воздуха после ныряния в ледяную тьму, — его голос был тихим и каким-то интимным, а губы скользнули с моей ладони на внутреннюю сторону запястья, туда, где под тонкой кожей отдавался бег моего пульса.

Лукас медленно отодвинулся, но его рука осталась на моей щеке, большой палец все так же нежно касался кожи. В глазах мужчины плясали отблески тусклого света прикроватной лампы и что-то неуловимое, более глубокое.