Книга Лотос и роза, страница 113 – Марья Зеленая

Лян оглянулся.

Виктория стояла у навеса, прижимая узелок с вещами к груди. Шляпа скрывала лицо, накидка запахнута до подбородка. Как воробушек, что нахохлился под дождем. Не двигалась, ждала, пока схлынет толпа.

Он подошел к ней, тихо сказал:

— Идем. Держитесь рядом.

Она кивнула, не поднимая головы.

Дождавшись, когда пассажиры сойдут, они двинулись к трапу. Лян ступил на берег первым, обернулся, протянул руку.

Виктория спустилась, и он придержал ее за локоть, когда она шагнула на причал. Толпа напирала со всех сторон. Кто-то прошел слишком близко — чужое плечо толкнуло Викторию, она пошатнулась.

Лян тут же притянул ее ближе, прикрывая от напора людей. Она оказалась прижатой к его груди. Он чувствовал, как она дышит — быстро, неровно. Тепло ее тела жгло сквозь ткань.

Внутри что-то сжалось, сладкое и мучительное одновременно.

Он заставил себя отпустить ее. Отступил на полшага, но остался рядом, готовый в любой момент снова закрыть собой.

Улицы Чжэньцзяна были узкими, извилистыми, запруженными людьми. Дома стояли вплотную друг к другу — целые перемежались с обгоревшими остовами, черными провалами окон. Воздух тяжелый, пропитанный кисло-сладким запахом перебродившего риса — знаменитый чжэньцзянский уксус, который бродит в глиняных чанах уже сотни лет.

Лян и Виктория обошли несколько постоялых дворов — хозяева лишь качали головами. Город переполнен — беженцы, солдаты, торговцы. Мест нет.

Наконец, за очередным поворотом, Лян увидел вывеску — «Счастливый дракон». Ворота были чуть приоткрыты, наружу лился желтый свет бумажных фонарей.

Лян толкнул тяжелую створку и шагнул во двор. В нос ударили запахи: соевый соус, жареный лук, горьковатый дым очага. Из кухни доносилось «тук-тук-тук» — кто-то рубил мясо тесаком.

Посреди двора высился каменный колодец. По периметру тянулись резные галереи второго этажа. Сверху доносились приглушенные голоса, кашель, детский плач.

Лян распахнул дверь общего зала. Постояльцы сидели тесно, но спокойно: кто-то ел лапшу, громко втягивая ее губами, кто-то, тихо переговариваясь, пил чай.

В Шанхае, даже в самых скромных харчевнях, уже к вечеру воздух густел от опиумного дыма, а столы дрожали от стука костей и криков: «Ставок больше нет!». Здесь же — тишина, дисциплина, почти как в казарме. Тайпины не шутят с запретами.

Круглолицый хозяин в фартуке, заляпанном маслом, подошел, вытирая руки.

— Ночлег?

— Да.

— Осталась одна комната. Две кровати.

Лян оглянулся на Викторию. Она стояла, опираясь плечом о дверной косяк. Под шляпой виднелась только линия подбородка, под накидкой — поникшие плечи. Шесть дней на джонке, шесть ночей почти без сна.

— Согласен, — кивнул он. — Принесите корыто горячей воды. И ужин на двоих. Рис с уткой, чай.

Хозяин назвал цену. Лян достал из-за пояса кошель, отсчитал серебро.

— Комната наверху. Вторая слева. Воду скоро принесут.

Комната оказалась небольшой, но чистой — половицы поскрипывали под ногами, циновки пахли свежей соломой. Два кана стояли у противоположных стен — кирпичные лежанки, накрытые тонкими одеялами. У окна — низкий столик. В углу — ширма с выцветшим рисунком бамбука и журавлей.

Лян снял заплечную раму, поставил на пол. Покрутил плечами, разминая затекшие мышцы. Виктория стащила шляпу и опустилась на циновку у столика. Откинула голову к стене, прикрыла глаза.