Книга Лотос и роза, страница 116 – Марья Зеленая

Лян сел в корыто — неуклюже, резко, брызги плеснулись через край. Тело обволокло мягким теплом. Он провел ладонью по воде — медленно, чувствуя, как она скользит между пальцами

Как могли бы скользить между пальцами пряди золотистых волос.

Он сглотнул. Поднял глаза и обомлел.

Свет фонаря пробивался сквозь полупрозрачную ширму, превращая в театр теней.

Виктория все еще расчесывалась. Она подняла руку, чтобы провести гребнем по волосам, и тень груди чуть дрогнула — мягко, плавно, словно лотос качнулся на воде.

Лян видел только силуэт, но воображение рисовало картины.

Видел, как она сидела в этой воде — обнаженная, влажная, омывая себя. Как откидывала голову, и золотистые пряди, тяжелые от воды, струились по спине словно шелк.

Видел капли на ее шее, прозрачные, как роса, стекающие в ложбинку между ключиц. Видел, как одна такая капля задержалась на соске — дрожала, не решаясь упасть, будто последняя капля дождя на кончике ивового листа.

Напряжение разлилось по телу — горячее, густое, как расплавленный металл. Ян рвалось наружу, требующее хоть какого-то облегчения, жаждущее соединиться с ее инь.

Член затвердел до боли — жесткий, пульсирующий под водой.

Силуэт за ширмой двинулся — Виктория встала. Подошла к столику, положила гребень. Повернулась. Села на кан — грациозно, как журавль складывает крылья.

Лян резко отвернулся. Схватил мочалку, начал тереть кожу — жестко, яростно, будто хотел смыть не только грязь, но и это желание. Скорее. Нужно скорее закончить. Пока не потерял последние крохи контроля.

Выбрался из корыта — резко, неуклюже, схватился за край ширмы, чуть не уронил. Сорвал полотенце, начал вытираться. Лицо, грудь, пах — там задержался, грубым трением пытаясь унять возбуждение. Не помогло.

Бросил полотенце, взял чистую одежду. Натянул штаны — промахнулся одной ногой, чуть не упал. Застегнул куртку, завязал пояс — пальцы путались в узлах.

Вышел из-за ширмы. Не смотрел на Викторию — не мог. Боялся, что она увидит в его глазах то, что бушевало внутри.

— Я… скоро вернусь.

Не дожидаясь ответа, шагнул к двери. Рывком открыл. Вышел.

Почти бежал по галерее — прочь от комнаты, от нее, от искушения, которое больше не мог выносить.

* * *

Ночь была прохладной, воздух свежим, пахло рекой и землей. Луна стояла высоко, бледная, окруженная тучами.

Лян сел на бортик колодца в позу лотоса. Закрыл глаза.

Дыхание. Глубокое, ровное. Вдох через нос — считай до четырех. Задержка. Выдох через рот — считай до восьми. Пустота разума, как учили монахи.

«Не думай. Отпусти».

Но мысли не слушались. Образ возвращался — Виктория с распущенными волосами, золотые пряди, мерцающие в свете фонаря.

Вдох. Выдох. Жар в даньтяне не угасал.

Лян открыл глаза. Заглянул в бездонную темноту колодца.

«Шесть лет я держал клятву. Почему сейчас? Почему она?»

Память потянула назад.

Нанкин. Шесть лет назад.

Ляну двадцать. Только из монастыря — четыре года в горах Лофушань, четыре года медитации и боевых искусств. Тело закаленное, сильное. Разум выжженный горем: родители мертвы, Мэйхуа мертва, все, что любил, превратилось в прах.

Пришел в Нанкин весной. Город огромный, шумный, полный верующих и солдат. Небесное царство строилось на руинах старого мира.

Пришел, потому что слышал: тайпины борются за справедливость.