Книга Лотос и роза, страница 119 – Марья Зеленая

— Что это за цветы? — спросила она.

— Рапс, — пояснил Лян. — Из семян давят масло. Здесь на нем готовят все. — Он помолчал, а после мечтательно добавил: — Весна пришла, когда поля надели желтые халаты.

— Очень красиво.

Немного погодя тропа прошла мимо деревни — почти вплотную к крайним домам. У дороги росли невысокие раскидистые деревья, и под каждым копошились женщины и дети. Они обрывали листья, складывали в большие плетеные корзины. Торопливо, не покладая рук.

— Что они собирают? — поинтересовалась Виктория.

— Листья тутовника. Это корм для шелковичных червей. Сейчас горячая пора. Черви растут быстро, им нужно много есть. Если не успеешь накормить — весь шелк пропал.

За деревней тропа пошла вверх. Сначала незаметно — редкий кустарник, пологий склон. Виктория шла легко. Утренний воздух был прохладным, чистым, напоенным нектаром цветов. Солнце согревало спину.

Потом склон сделался круче. Под ногами начали попадаться камни, тропинка сузилась, стала петлять. Каждый шаг требовал усилия, расчета, куда поставить ногу.

Заныли икры. Потом бедра. Потом пятки — каждый шаг отдавался словно удар молотком.

«Леди не ходят пешком, Виктория, — всплыл в голове голос матери. Виктории было лет двенадцать, они с Томми забрели слишком далеко за излучину реки и вернулись домой с красными щеками и промокшими башмаками. — На это есть экипаж. Посмотри на себя».

Она посмотрела на себя — драная шляпа, пыльные туфли, одежда с чужого плеча — и чуть не рассмеялась.

Постепенно Виктория начала отставать.

Пять шагов. Десять. Двадцать. Лян уходил вперед — пружинистая походка, прямая спина, будто подъем давался ему не сложнее, чем прогулка по набережной.

Она старалась идти быстрее, но скоро сдалась. Дыхание сбилось, под накидкой взмокла спина.

Но через какое-то время Виктория обнаружила — расстояние между нею и Ляном больше не растет. Он не остановился, не обернулся. Просто стал идти медленнее. Ровно настолько, чтобы она могла за ним поспевать.

«Спасибо. Спасибо, что не заставляешь меня просить».

К полудню они поднялись на вершину пологого холма. Виктория остановилась — и от открывшегося взору пейзажа захватило дух.

Долина раскинулась перед ней как на ладони.

Рисовые поля среди рапсовых лугов казались осколками зеркала, разбросанными по желтому бархату. Кое-где еще держался туман — белые клочья лениво стелились в низинах. У подножья холма притаилась деревня: серые черепичные крыши, беленые стены, легкая дымка от очагов.

Лян отвязал с пояса тыкву-горлянку, протянул Виктории. Она глотнула тепловатой воды, вернула флягу ему.

Они сели на нагретый солнцем камень у края тропы. Гудели пчелы, посвистывал ветер, из рощицы доносилось переливчатое щебетание иволги.

Лян задумчиво смотрел на деревню внизу. Сорвал травинку, покрутил в пальцах.

— У нас в Гуандуне дома другие, — произнес он. — Стены между крышами поднимаются вверх и загибаются по краям, как ручки сковороды вок. Вот так, — он показал руками. — Это сделано для того, чтобы огонь не перекидывался от соседа к соседу. Здесь, в Цзяннани, я таких крыш не видел.

— Давно не были в родных краях? — спросила Виктория.

— Шесть лет. С тех пор, как ушел с тайпинами на север.

— Долго пришлось идти?

— Несколько месяцев. — Он сунул стебелек в угол рта, прищурился на долину. — Знаете, что меня поразило больше всего? В каждой провинции свой диалект. Первые недели я почти ничего не понимал в лагере. Все разговоры для меня звучали как птичий гвалт.