Книга Лотос и роза, страница 153 – Марья Зеленая

— Моя вина, — повторил громче. — Это я... показывал ему гравюры. В Кантоне, помнишь? Златовласая Мадонна с младенцем на руках.

Замолчал. Сглотнул. Тише продолжил:

— Он смотрел... Господи, как он смотрел! Часами сидел, не отрываясь. Пальцем ее лицо обводил… А я-то думал… старый дурак... это приведет его к истине. Откроет сердце настоящей вере.

Он невесело рассмеялся:

— А что получилось? Я создал образ в его голове. Белокожая дева. Золотые волосы. Небесная царица. Он запомнил. Носил в сердце все эти годы. И когда увидел ее...

Миссионер замолчал, отвернулся. Его плечи поникли.

Лян стоял рядом, глядя на сгорбленную спину. Хотел что-то сказать, может, утешить. Но слова не шли. Он сам нуждался в утешении. Сам тонул.

Робертс с усилием выпрямился. Посмотрел на небо — синее, безоблачное, равнодушное:

— Помолимся, Юньфэй. Это все, что нам остается. Помолимся за нее. Господь милостив. Он услышит.

Лян смотрел на него — старик, уповающий на невидимого Бога, потому что больше ничего не осталось.

— Молитвы не помогут, — тихо сказал он.

Развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

* * *

Лян лежал на нарах.

Тело требовало отдыха, требовало забытья. Но разум не отключался. Мысли вращались по кругу, как водяное колесо. Вокруг храпели товарищи, а он лежал в темноте, одинокий в своей боли.

Рука нащупала под подушкой саше Мэйхуа. Вышивка под пальцами — неровные детские стежки. Последняя связь с прошлым, когда мир был простым и понятным. Сжал мешочек в кулаке — набивка из сухих лепестков зашуршала.

За что я сражался?

Шесть лет служил Небесному Царству. Верил в идеалы — равенство, справедливость, свободу. Думал, что строит новый мир. Мир, где Мэйхуа не умерла бы в опиумном притоне.

Но Хун Сюцюань оказался лишь еще одним тираном в новых одеждах.

Осознание было горьким, как полынь. Хун проповедует воздержание — а сам держит гарем из восьмидесяти жен. Проповедует скромность — и сидит на позолоченном троне. Издает законы, которые не касаются его самого.

Лян вспомнил церемонию. Шесть лет назад, когда деревья тоже были в цвету. Он стоял среди толпы новобранцев — молодой, полный веры жгучей, как огонь. Повторял клятвы с убеждением, что могло сдвинуть горы. «Я отдам жизнь за справедливость. Я буду защищать слабых. Я построю Небесное Царство на земле».

Слова были красивыми. Реальность оказалась гнилой.

Лян лежал в темноте, слушая храп окружающих, и чувствовал, как идеалы разваливаются на куски. Как те статуи Будды, что тайпины разбивали в храмах. Снаружи золото и благолепие, внутри — пустая глина. Один удар — и рассыпается в прах.

Пришла мысль — опасная, соблазнительная, как яд в медовом вине.

Убить Хуна.

Сцена развернулась в голове так четко, будто происходила наяву. Час Крысы — глубокая ночь. Пробраться во дворец. Найти покои Небесного царя. Руки на шею — и Хун умрет, не успев даже вскрикнуть.

Но реальность тут же обрушилась, как ледяная вода.

Дворец Хуна — неприступная крепость. Сотни телохранителей, стража на каждом углу. Пробраться невозможно — даже с навыками монастыря, даже с готовностью умереть. Один против целой армии — комар, бросающийся на пламя.

И даже если — чудом, волей Небес — получится? Что дальше?

Хун мертв. Трон опустел. Начнется борьба за власть — генералы против генералов, князья против князей. Хаос, резня, реки крови на улицах Нанкина.