Книга Лотос и роза, страница 161 – Марья Зеленая

«Готовят меня. К чему? — Желудок сжался судорогой. — Может быть... к нему? К Хуну?»

Служанки сняли с нее платье: она уснула не раздеваясь. Виктория не сопротивляясь. Нагота перед чужими женщинами — стыдно, но что толку стыдиться? Как в доме Ричарда, когда Ли Мэй помогала одеваться. Как вчера в женском бараке. Подчиняться, не показывая своих чувств.

Одна из женщин смочила ткань в теплой воде, обтерла лицо Виктории, шею, плечи. Другая принялась за спину. Работали молча, старательно — все тело, сверху донизу.

«Готовят как товар перед продажей», — мелькнула горькая мысль.

Вытерли полотенцем. Надели чистое белье, потом платье с широкими рукавами. Светло-зеленый шелк — гладкий, приятный к телу, но чужой.

Волосы собрали в высокий узел — так туго, что кожа натянулась на висках. Украсили нефритовым гребнем, несколько тонких прядей выпустили по бокам лица.

Все заняло, может, с четверть часа. Служанки отступили, осмотрели результат. Переглянулись. Кивнули друг другу. Работа сделана.

Приготовили.

Викторию вывели из павильона и повели по дорожкам к большому зданию в центре сада.

Двери были распахнуты настежь. Внутри — красные колонны, свитки с иероглифами на стенах. Пахло благовониями — густо, приторно, душно. Впереди, на небольшом возвышении — резной трон, а рядом — красная, расшитая золотом подушка.

И женщины. Множество женщин.

Виктория остановилась на пороге, и все головы разом обернулись к ней. Шепот побежал по залу — тихий, шелестящий, как ветер в сухой листве. Несколько десятков женщин стояли рядами — разного возраста, в платьях разных цветов. Все смотрели на нее.

Некоторые поклонились — неуверенно, неохотно, словно не знали, нужно ли кланяться ей или нет. Другие смотрели, враждебно поджав губы. Третьи просто таращились — любопытно, бесцеремонно, как на диковинное животное в зверинце.

Служанка повела Викторию не к рядам женщин, а мимо них, к возвышению. Остановила сбоку — отдельно от всех, на виду.

Виктория потупилась, сложила руки перед собой. Чувствовала на себе взгляды — липкие, как паутина на лице.

Шепот не стихал, пока у входа не появилась служанка. Нараспев объявила что-то по-китайски.

Зашелестели шелковые платья: женщины опускались на колени. Виктория — тоже, повторяя за остальными. Грубый камень вдавился в коленные чашечки.

В зал вплыла дама.

Невысокая, плотная, лет сорока пяти, в темном-фиолетовом платье с красной отделкой. За ней бесшумно, опустив глаза, следовала свита из пяти женщин.

Кто она?

Виктория не знала, но понимала — важная особа. Очень важная. По тому, как все замерли на коленях. По тому, как воздух в зале сгустился, стал тяжелым от почтения и страха.

Женщина шла по залу величественно, не глядя ни на кого — словно остальные были частью интерьера, недостойной внимания. Остановилась возле Виктории.

Секунда. Две.

Виктория чувствовала на себе взгляд — тяжелый, холодный, изучающий. Не поднимала глаз, смотрела на пол под коленями, сжимала пальцы в замок, чтобы не дрожали руки.

Дама двинулась дальше, поднялась на возвышение, села на подушку. Выпрямилась. Оглядела зал сверху вниз, как хозяйка, осматривающая свои владения.

У двери появилась еще одна служанка. Выкрикнула — торжественно, благоговейно:

— Тяньван цзядао!

Виктория узнала эти слова. Вчера. В зале аудиенций. Перед тем, как вошел Хун. Та же интонация — трепетная, почтительная, словно объявляли не человека, а божество.