Книга Лотос и роза, страница 162 – Марья Зеленая

Он здесь. Сейчас войдет.

Все в зале пали ниц. Дама на возвышении тоже встала с подушки, опустилась на колени, склонилась до пола.

Виктория прижалась лбом к холодному камню. У входа послышались шаги. Медленные. Размеренные. Шелест тяжелого шелка. Виктория не смела поднять голову, лежала, как все остальные.

Шаги остановились у возвышения.

Голос — тихий, мужской — произнес несколько фраз по-китайски. Виктория не поняла ни слова, но интонация была странной — не повелительной, не властной. Мечтательной. Отрешенной. Голос человека, который говорит не с людьми, а с видениями в собственной голове.

Тишина. Потом — глухой стук. Один. Два. Три.

Земные поклоны.

Виктория поняла — нужно стучать лбом об пол. Подняла голову, ударила лбом о камень. Еще раз. Еще.

Хун сел на трон. Произнес несколько слов, медленно, нараспев. Женщины в зале подхватили хором. Молитва началась.

Виктория подняла голову осторожно, едва-едва, чтобы увидеть.

Хун Сюцюань сидел на возвышении — худой, в золотом одеянии. Глаза закрыты. Лицо отрешенное. Губы шевелились, произносили слова молитвы. Но не Богу. Себе.

Женщины молились ему. Восхваляли его. Небесного царя. Младшего брата Христа.

Безумие. Чистое безумие.

Хун открыл глаза.

Посмотрел прямо на нее.

Виктория замерла. Не могла отвести взгляд, хотя знала — нельзя. Но он смотрел на нее не как на человека. Как на знамение. Подтверждение божественной воли.

Заговорил снова — несколько фраз, указал рукой в ее сторону. Женщины в зале повернули головы к ней. Шепот пробежал волной.

Что он сказал?

Важная дама в фиолетовом смотрела на Викторию с возвышения — лицо каменное, глаза прищуренные, губы поджаты. Ей явно не понравилось, услышанное, но возразить она не посмела.

Хун продолжил молитву, снова закрыл глаза, возвращаясь в свои видения. Женщины подхватили хором, голоса сливались, заполняли зал, отражаясь от высокого потолка.

Виктория уставилась в пол, делая вид, что повторяет слова. Изображать покорность. Притворяться. Выживать.

Как в доме Ричарда.

Время тянулось бесконечно. Колени начали ныть. Спина затекла, хотелось распрямиться, встать, размять ноги. Но приходилось терпеть. Молитва не кончалась — слова, слова, слова, монотонные, гипнотические. От удушливых благовоний кружилась голова.

Наконец Хун умолк. Поднялся с трона, сошел с возвышения и направился к выходу. Все лежали ничком, лбами в пол, пока он не вышел из зала.

Дверь закрылась.

Лишь тогда женщины начали подниматься — стонали, морщились, разминали затекшие ноги.

Викторию отвели обратно через сад, в павильон. Заперли на засов.

Она опустилась на край кровати, обхватила колени руками. Дрожала — не от холода, от того, что увидела. Хун. Женщины, молящиеся ему как божеству. Безумие, возведенное в ритуал.

И она теперь часть всего этого.

* * *

Дни сливались в один.

Виктория потеряла счет — четвертый, пятый, шестой? Все казалось одинаковым, как лепестки одного и того же цветка. Едва рассветало, в павильон входили служанки. Вели в комнату для омовения, обтирали влажной тканью — быстро, старательно, без слов. Надевали платье, собирали волосы в узел, втыкали нефритовый гребень, вели в молитвенный зал.

Три молитвы в день — утром, в обед, вечером. Колени начинали ныть через десять минут. Через двадцать боль становилась невыносимой. Хотелось застонать, но Виктория сжимала зубы, терпела, считая трещины в камне.