Книга Лотос и роза, страница 172 – Марья Зеленая

Небо наливалось оранжевым и розовым — закат четвертой луны, красивый, как всегда в это время, когда воздух чист и прозрачен после весенних дождей.

Где-то на ветке магнолии выводила печальные трели иволга. В зарослях чирикали воробьи— вечерний хор перед сном.

Дверь павильона скрипнула. Послышались шаги по деревянному крыльцу. Лян замер. Пальцы впились в мох под ладонями.

Из-за угла показались две служанки в одинаковых серых платьях. За ними — она.

Виктория.

Сердце ударило так сильно, словно хотело вырваться из груди. Лян узнал ее мгновенно — по походке, по силуэту. Ее фигуру мягко обнимало светло-зеленое платье. Волосы уложены высоко, по-китайски, но несколько прядей все-таки выбились и теперь горели золотом в лучах заходящего солнца.

Она шла мелкими, сдержанными шагами, как учили наложниц — взгляд опущен, руки сложены перед собой. Но спина оставалась прямой, плечи — расправленными. Даже здесь, в чужом платье, в золотой клетке гарема, она не сломалась.

В груди поднялась горячая, почти невыносимая волна — смесь нежности, тоски и отчаянной, яростной любви. Пальцы скользнули к поясу, стиснули саше Мэйхуа. Ткань была нагретой от его тела. Лян сжал мешочек — память о сестре, обещание Виктории, все, ради чего стоило дышать.

Процессия двигалась по садовой дорожке. И перед тем, как свернуть, Виктория вдруг оглянулась. Быстро, будто случайно посмотрела прямо туда, где среди валунов и бамбука притаился Лян.

У него перехватило дыхание.

Она не могла видеть его — расстояние, сумерки, густая тень. Но смотрела именно в его сторону. Осознанно. Словно чувствовала его присутствие кожей.

Жар прошел по спине — от затылка до поясницы. Следом накатил холод. Лян жадно смотрел на Викторию, впитывая каждую деталь — светлые пряди, поворот головы, линию шеи, — запоминая, словно в последний раз.

Стражница окликнула Викторию. Та отвернулась и продолжила путь. Фигуры растворились в золотисто-фиолетовых сумерках.

Лян выдохнул — длинно, дрожаще. Пальцы разжались, выпуская саше.

Время пришло.

Он выскользнул из-за валунов, на ходу разминая затекшее тело. Прислушался. Над гаремом плыло протяжное пение псалмов — женские голоса сливались в заунывный гул.

Огляделся. Дорожки серебрились в сумерках, длинные тени деревьев лежали на земле.

Лян рванул к павильону. Прижался к стене, чувствуя, как сердце бьется о ребра. Вдох. Выдох. Дыхание выровнялось.

Скользнул к окну, выбрал нижний правый прутик. Начал пилить — короткими, осторожными движениями. Вперед-назад. Вперед-назад. Дерево поддавалось почти без сопротивления, опилки сыпались к ногам.

Время от времени он замирал, прислушивался. Ничего. Только далекое пение гимнов и шелест бамбука на ветру.

Первый прутик был перепилен. Лян перешел ко второму. Пила звенела тонко, едва слышно — как комар в ночной тишине.

Вдруг послышался шорох.

Не ветер. Не птица.

Что-то другое. Совсем рядом.

Лян обернулся. Пила выскользнула из пальцев и мягко упала в траву.

Из бамбуковых зарослей выходили фигуры.

Стражницы. Восемь. Кольцо сомкнулось в мгновение ока. В руках — сети с грузиками, длинные шесты с крюками, веревки. Хотят взять живым.

— Вперед! — выкрикнула старшая со шрамом через бровь.

Сеть взлетела в воздух. Лян крутанулся — тело изогнулось, как змея, уходящая от удара. Сеть прошла мимо, грузики просвистели на волосок от головы. Вторая летела следом — Лян присел, пропустил ее над собой и перекатился вбок.