Книга Герцогиня Эмили, страница 32 – Аурелия Шедоу

— Спасибо, герцогиня, спасибо, — зашептала она, оглядываясь. — Только ради Бога…

И тут пришла она. Не вошла — материализовалась. Гризельда.

— Марфа, — голос у неё был бархатный, как лезвие в ножнах. — Опять господские припасы в оборот пускаем? Лаванда в описи для лекаря числится.

Я повернулась к ней медленно. Внутри всё сжалось в один холодный, острый комок.

— Лаванда была подарком, госпожа Браун, — сказала я. Голос прозвучал чужеродно, ровно. — От человека — человеку. Разве в ваших описях нет графы «человеческие отношения»?

Она не ожидала такого тона. Её глаза, чёрные и блестящие, как у жука, сузились.

— Мои описи учитывают то, что можно учесть, герцогиня. А чувства… они имеют свойство испаряться. Как и некоторые гости.

Это был уже не укол. Это был удар ниже пояса. Воздух на кухне стал густым и едким. Я сделала шаг вперёд. Не для устрашения. Просто потому, что отступать было некуда.

— Тогда учтите это, — я выдохнула слова, словно выстреливая их. — С сегодняшнего дня я начинаю свою опись. С нуля. И мы посмотрим, чьи цифры окажутся точнее.

Мы стояли, измеряя друг друга взглядом. В её взгляде не было ненависти. Было холодное, профессиональное изучение соперника. Она кивнула, без тени поклона.

— Как прикажете.

Глава 13 Пороховая бочка

К вечеру я искала плотника. Нашла же я драму.

На голом пятачке у кухонной стены, под беспощадным солнцем, стояла Гризельда. А перед ней — та самая девочка, Катя. Всё было как в плохом кино: разбитый кувшин, лужа молока, алая полоса на щеке ребёнка. Гризельда не кричала. Она шипела. Тихо, свистяще, как змея.

— Дрянь неуклюжая! — голос Гризельды звенел, как натянутая струна. — Полуденный удой для сыроварни! Чем отработаешь? Из жалования вычту! До зимы будешь даром горбатиться! Дрянь…

Я замерла в арке. Не из страха. Меня парализовала знакомая, тошнотворная сцена. Сплетня в открытом пространстве. Публичная казнь для поддержания рейтинга. Только вместо офисного кулера — замковый двор.

И я поняла, что сейчас сделаю. Не потому что я смелая. А потому что иначе я себя задушу этой своей трусливой яростью позже.

— Полуденный удой, говорите? — мой голос разрезал тишину, как стекло.

Все обернулись. Гризельда — с торжеством охотника, попавшего в ловушку дичь. Катя — с немой животной мольбой.

Я подошла, стараясь не смотреть на ребёнка. Смотрела на осколки.

— Большой кувшин. Скользкий. Кто выдал его для переноски одной несовершеннолетней девочке? — сорвалось у меня из уст.

Гризельда парировала без запинки:

— Она должна справляться! Все справляются!

— «Все» — это не инструкция по охране труда! — взорвалась я, и моя деловая маска дала трещину. — Это причина хронических потерь! Вы что, думаете, что, вычитав из её жалования, вы восстановите убыток? Вы создадите нового врага! Голодного, озлобленного и абсолютно ничего не теряющего!

Я повернулась к Кате. Глаза у неё были огромные, полные слёз.

— Ты виновата. Ты разбила. Будешь отрабатывать. Но не деньгами, которые тебе не принадлежат. Рабочими часами. После основных обязанностей — помогать мне. А вы, — я снова нанесла удар по Гризельде, — к концу недели составите для всех слуг памятку по переноске грузов. Чтобы это не повторилось. Или я спрошу с вас, как с руководителя, допустившего потери.