Книга Герцогиня Эмили, страница 34 – Аурелия Шедоу

Его ответ стал высшей похвалой: «Испытаю сам». Он не сказал «спасибо». Он принял работу как данность, как факт. И в этом было больше уважения, чем в любом подобострастии.

На следующий день журавль был готов. Его установку я наблюдала, затаившись в той же арке. Йозеф, коренастый, молчаливый мужчина, и Генрих, чьи руки были покрыты узором старых ожогов, работали слаженно, без лишних слов. Когда дубовая балка, отполированная до медового блеска, заняла своё место над колодцем, а каменный противовес плавно качнулся, на моих ладонях выступил пот. Не от волнения. От жадного, почти нечеловеческого любопытства.Сработает?

Первой подошла не Катя, а другая служанка, Зельда, дородная и вечно запыхавшаяся. Она с недоверием потрогала жердь, потом, оглянувшись на молчаливого Йозефа, привязала ведро. Рывок — и ведро, вместо того чтобы тянуть её вниз, поплыло вверх, будто невесомое. На лице Зельды случилось что-то невообразимое: сначала испуг, потом недоумение, а затем — медленная, растерянная улыбка. Она подняла полное ведро одной рукой. Без усилия.

— Мать честная… — выдохнула она и рассмеялась. Звонко, по-девичьи, хотя ей было далеко за тридцать.

Потом подтянулись другие. Возникла очередь. Смех, осторожные восклицания, спор, кто будет пробовать следующим. Это было маленькое чудо, игрушка для взрослых, облегчающая каторжный труд. Я видела, как с их плеч буквально спадает невидимая тяжесть. Авторитет нельзя было приказать. Его дарили. И этот дурацкий рычаг на колодце подарил его мне больше, чем любая титульная приставка.

Катя нашла меня сама. Вернее, я почти наткнулась на неё в полутемном переходе у кладовых. Она стояла, прижав к груди пустую корзину, и её глаза в полумраке казались огромными.

— Герцогиня… — она не сделала реверанс, лишь подалась вперёд всем телом, как птица перед полётом. — Спасибо вам. Я… я отработаю, честно.

— Я знаю, — тихо сказала я. Потом добавила, сама не знаю зачем: — Будь осторожнее. С посудой. И… с людьми.

Она резко кивнула, и её слова полились срывистым, горячим шёпотом:

— Она… она мне камень под ноги толкнула. Я видела. Специально.

Мир вокруг на секунду замер. Не от шока. От леденящей ясности. Так вот как. Не просто тиран. Режиссёр. Она создавала ситуации, чтобы потом карать. У меня перехватило дыхание.

— Больше никому не говори, — выдавила я. — Ни единого слова. Поняла?

Катя снова кивнула, испуганно, и метнулась в сторону кухни, растворившись в сумерках. Я осталась стоять, прислонившись к холодной стене. У меня в руках появилось оружие. Хлипкое, ненадёжное — слово ребёнка против слова экономки. Но это было начало. Теперь я знала правила её игры.

Марфа перешла от осторожной симпатии к тихому союзу. Теперь, когда я заходила на кухню за кипятком для травяного чая, она не молчала. Она кивала на почти пустой мешок у стены.

— Мука на исходе, герцогиня. А новая из мельницы должна была прийти ещё три дня назад. Говорят, подвода сломалась. — И в её голосе была не жалоба, а констатация факта, который она доверяла мне, как партнёру.

Или, помешивая варево, бурчала себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышала:

— Соль нынче — золота цена. А нам выдают по щепотке, будто на паёк посадили. Бульон недосоленный — позор кухни.

Я не давала обещаний. Просто кивала: «Поняла». И запоминала. Каждый такой факт ложился в копилку — «системные сбои Гризельды». Мука, соль, задержки. Это были не её капризы. Это были рычаги давления, которые она использовала, чтобы держать в ежовых рукавицах и кухню, и, следовательно, весь замок. Контроль через дефицит. Примитивно. Эффективно.