Книга Герцогиня Эмили, страница 51 – Аурелия Шедоу

Оглядевшись ещё раз, я твёрдым шагом вышла из ванной, из спальни, из приёмной. За моей спиной оставался не просто набор удобных комнат. Оставалось доказательство. Доказательство того, что всё, через что я прошла, не было необходимостью. Было выбором. Его выбором. И теперь я делала свой.

* * *

Оранжерея и луч света

Приказ о переезде был отдан. Бертран удалился исполнять его с каменным спокойствием, которое теперь раздражало меня меньше, чем собственная кипящая, бесполезная ярость. Обида, холодная и тяжёлая, как ржавая гиря, болталась где-то под рёбрами. Сидеть и ждать, пока мои жалкие пожитки перетащат из одной клетки в другую, я не могла. Мне нужно было движение. Дело. Любое, лишь бы не дать этой горькой волне накрыть меня с головой и утянуть в пучину саморазрушительных мыслей. Нужно было найти что-то, что принадлежало бы только мне, а не было частью его вотчины.

Инстинкт, а не план, привёл меня в южное крыло замка, в тупиковый коридор, где сквозняк гулял свободнее, а на стенах проступали смутные пятна от некогда висевших здесь гобеленов. И тут я увидела её — высокую, стрельчатую арку, заложенную грубой деревянной щитовиной. Но рядом, почти незаметная в тени, была ещё одна дверь, узкая и неприметная. Её железная ручка была холодна и покрыта рыжими подтёками ржавчины. Я нажала на неё плечом. Дерево, прогнившее по краям, с неохотой поддалось с тихим скрипом, и я шагнула внутрь.

Воздух ударил в лицо — не леденящей сыростью подвалов, а густой, спёртой теплотой, пахнущей прелой землёй, сухой гнилью и чем-то сладковато-горьким, как пыльца мёртвых цветов. Это была не просто комната. Это был застеклённый мир.

Оранжерея. Само слово казалось слишком пышным для этого места, но другого не было. Пространство было огромным, целое крыло, обращённое к югу. Его каркас — могучие рёбра из кованого чёрного металла, похожего на воронёную сталь, — поддерживал бесчисленные стеклянные панели. Многие из них были разбиты, зияя чёрными дырами на фоне свинцового неба, другие покрыты таким толстым слоем грязи и мха, что почти не пропускали свет. Сквозь эти грязные стёкла лился тусклый, рассеянный, зеленоватый полумрак.

Под ногами хрустели осколки стекла и сухие листья. Вдоль стен и посреди зала стояли гигантские кадки и керамические горшки, в которых, словной окаменевшие скелеты, торчали иссохшие, почерневшие стволы и ветви. Я подошла к одному такому «трупу» и легонько тронула ветку. Она рассыпалась в пальцах в труху с тихим, печальным шелестом. Здесь когда-то росли пальмы, лианы, диковинные кустарники с широкими листьями. Теперь это было царство смерти и забвения.

Но мой взгляд, привыкший видеть не катастрофу, а потенциал, скользил дальше. По стенам, меж рёбер каркаса, шли медные трубы, местами поросшие красивой зелёной патиной, местами — проржавевшие насквозь. Система полива. На потолке висели несколько колоссальных светильников — не простые шары, а сложные конструкции из хрусталя и бронзы, напоминавшие застывшие звёздные системы или соцветия гигантских механических цветов. Они были темны и безжизненны.

Сердце сжалось уже не от обиды, а от иного чувства — острой, пронзительной жалости. Не к себе. К этому месту. К той красоте и пользе, что здесь могли быть. Представила себе: здесь, в этом ледяном краю, за этими стёклами, мог звенеть ручей, пахнуть влажной землёй и зеленью, могли краснеть зимние томаты, колоситься пряные травы, цвести цикламены, чтобы хоть как-то скрасить бесконечную серость зимы. Это мог быть источник жизни, витаминов, просто радости для глаз. А вместо этого — склеп.