Книга Герцогиня Эмили, страница 50 – Аурелия Шедоу

Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, но боли я не чувствовала. Чувствовала только эту тихую, справедливую ярость. Она не металась, не искала выхода в крике. Она кристаллизовалась, холодная и твёрдая, как алмаз, в самой глубине сознания. Это была ярость Елены Соболевой, которую поставили не в кабинет, а в чулан, и сказали «работай отсюда». Ярость профессионала, чей экспертный уровень проигнорировали. Ярость человека, чьё базовое достоинство растоптали.

— Герцогиня? — осторожный, безэмоциональный голос Бертрана прозвучал из двери спальни. Он не вошёл, соблюдая границы.

Я медленно, очень медленно разжала руки. Вдохнула. Воздух здесь пах… цивилизацией. Я выдохнула вместе с последними колебаниями. Голос, когда я заговорила, прозвучал непривычно тихо, но каждое слово было отчеканено из стали.

— Господин Фосс.

— Герцогиня.

— Мои вещи. Из покоев в западном крыле. Они будут перенесены сюда. В смежные с этими апартаменты комнаты. Сегодня же. До наступления темноты.

Он не дрогнул. Лишь едва, на миллиметр, приподнял левую бровь. Это была целая тирада сомнения.

— Смежные покои… они, действительно, исторически предназначены для герцогини. Однако многие годы не использовались. Их состояние может быть… неудовлетворительным. Может потребоваться время на подготовку. Его светлость, по возвращении…

— Они будут использоваться сейчас, — я перебила его, и в моём тоне не было места для обсуждения. Его сомнения, его апелляция к «его светлости» только раздули холодный огонь внутри меня в жаркое, неотвратимое пламя решимости. — Если я ношу титул герцогини, полученный по контракту, скреплённому печатью и подписями, то я буду проживать в покоях, этот титул предполагающих. Если его светлость с этим не согласен, он может лично сообщить мне о своём решении по возвращении. До той поры я действую в рамках своих договорных прав, логики и элементарного здравого смысла. Я не прошу, господин Фосс. Я распоряжаюсь. Приведите смежные покои в порядок и перенесите мои вещи. Немедленно.

Это не был каприз. Не была месть. Это был акт восстановления субординации. Не его ко мне — моей к самой себе. Я больше не просила милостыню в виде тёплого одеяла или мыла. Я заявляла о правах, прописанных в том самом документе, который он, Лоренц фон Адельберг, собственноручно подписал, покупая меня. Если я товар, то товар должен содержаться в условиях, соответствующих его категории. Если я герцогиня — у меня должен быть соответствующий герцогине быт.

Бертран смотрел на меня несколько секунд. Его лицо было маской, но в глубине глаз, этих старых, видавших виды глаз, я уловила не осуждение, не страх, а… переоценку. Он взвешивал не приказ, а того, кто его отдавал. И, видимо, находил достаточный вес.

— Как прикажете, герцогиня, — произнёс он, склонив голову ровно настолько, насколько это было необходимо. — Будет исполнено.

Он развернулся и вышел, его шаги бесшумно растворились в коридоре. Я осталась одна посреди этого храма забытого комфорта, слушая, как с тихим журчанием течёт в раковину вода — вода, которая была мне не положена. До этого момента.

Я подошла к крану и закрыла его. Драконья пасть захлопнулась, оставив в воздухе лишь лёгкий звон. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Она была моей. Я отвоевала её. Не у него — у равнодушия, у привычки, у системы, которая считала меня никем.