Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 112 – Мира Аллен

Марья не ответила. Забрала мох и ушла слишком быстро, чтобы Клава не заметила, как точно попала.

Теперь эти слова вернулись в травяном дворе, где вещи Марьи и Велеслава стояли рядом, не вытесняя друг друга. Она не стала меньше собой. Не стала тише, удобнее, мягче на чужой вкус. Просто в её утрах появилась вторая кружка, в её доме — чужой кафтан, в её планах — место, где Велеслав тоже был своим.

Он подошёл к столу и без просьбы подал ей сухую рябиновую ветку.

— Эта лучше держит старую гниль.

— Знаю.

— Тогда зачем взяла ту?

— Чтобы проверить, будешь ли ты вмешиваться.

— И?

— Вмешался полезно. Придраться трудно.

Он почти улыбнулся.

Марья покачала головой.

— Невыносимый стал. Раньше хоть раздражал уверенно, а теперь иногда прав.

— Я могу сказать что-нибудь неразумное.

— Попробуй.

Велеслав взял в руки один из новых деревянных колышков для навеса. Долго смотрел на него, словно выбирал не место для вбитого дерева, а слова.

— Я хотел бы расширить двор к северной стороне. Там больше солнца после полудня. Можно поставить второй навес. Для зимних сборов.

Марья подняла бровь.

— Ты сейчас строишь мне работу или нам жизнь?

Пауза вышла тихой. Ветки рябины над ними шевельнулись, хотя ветра не было.

— Если ты позволишь, второе, — сказал Велеслав.

Марья опустила взгляд на мох. Сердце ударило сильнее, чем следовало бы от обычных слов про навес. Но это и не были обычные слова. Он не предлагал ей стать лесной хозяйкой, не звал уйти из деревни, не пытался поселить её в своём мире. Он строил место между. Для неё, для себя, для того, что выросло за полгода без обрядов и чужих решений.

Марья долго молчала.

— Позволю, — сказала наконец. — Но полку я переставлю.

— Конечно.

— И скамью укоротим. Она всё ещё рассчитана на великанов, дубы и твоё представление о надёжности.

— Она прочная.

— Она переживёт Параску. Это уже чрезмерно.

Велеслав положил колышек на стол и подошёл ближе. Он больше не спрашивал каждый раз, можно ли взять её за руку. За полгода между ними появилось доверие, в котором такие жесты не требовали отдельного обряда. Но он всё равно двигался осторожно, оставляя ей возможность отступить.

Марья не отступила. Сама вложила пальцы в его ладонь.

Его рука была тёплой, сильной, знакомой. Когда-то между ними тянулась чужая нить, навязанная старым кругом. Теперь ничего не светилось, не держало и не требовало. И именно поэтому прикосновение значило больше.

— Все думают, что мы почти живём вместе, — сказала она, глядя на их соединённые руки.

— Они не ошибаются.

Она подняла глаза.

Он сказал это спокойно. Без вызова, без смущения, без желания произвести впечатление. Просто назвал правду, которую деревня полгода берегла молчанием.

Марья усмехнулась, но голос получился тише обычного.

— Опасные слова.

— Почему?

— Потому что после них обычно кто-нибудь появляется с караваем.

— Я запретил караваи без твоего письменного согласия.

— Письменного?

— Устного было бы достаточно. Но Клава настояла на анкете.

Марья не выдержала и рассмеялась. Смех вышел свободный, живой, без злости. Велеслав смотрел на неё так, будто ради этого смеха можно было заново переписать половину лесных законов.

Вечером в Заречье устроили праздник новой границы. Не свадьбу — это подчёркивалось так часто, что слово всё равно висело в воздухе, пока Марья не пригрозила переименовать праздник в «Параска молчит». Деревня отмечала полгода без корневых происшествий, живых караваев и старых обрядов, которые принимают чужое согласие за настоящее.