Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 114 – Мира Аллен

Марья облокотилась на перила.

— Все думают, что мы почти живём вместе, — сказала она.

— Мы говорили об этом утром.

— Я проверяю, не передумал ли ты считать их правыми.

— Не передумал.

— Упрямый.

— Да.

Она посмотрела на него. Он стоял рядом, такой же сдержанный, сильный, собранный, как в тот день, когда впервые вышел к ней на поляне у грибного круга. Только теперь его спокойствие не раздражало. Оно грело. Оно больше не было стеной, в которую она билась. Скорее берегом, возле которого можно было остановиться, не теряя себя.

— Я боялась, — сказала Марья тихо, — что если впущу тебя так близко, однажды проснусь и пойму, что я уже не я.

Велеслав не ответил сразу. И хорошо. Он умел молчать так, чтобы в молчании было место.

— Ты остаёшься собой, — сказал он наконец. — Даже рядом со мной.

Марья кивнула.

— Знаю.

Одно слово. Для неё — почти подвиг. Она не стала прятать его под шуткой сразу, не оттолкнула, не перевела в спор. Просто позволила правде прозвучать.

Велеслав шагнул ближе.

— Я люблю тебя.

Слова легли в тишину просто. Без древних кругов, без свечей, без свидетелей, без леса, который требовал подтверждения. Только он и она на крыльце избы, где на лавке лежал его кафтан, а за дверью домовой притворялся, что не всхлипывает в полотенце.

Марья смотрела на Велеслава долго. Сердце билось неровно, но не от страха. Вернее, страх тоже был — живой, человеческий, как бывает перед тем, что становится слишком важным. Но поверх него было другое: уверенность, выросшая за полгода из маленьких жестов, общих утр, молчаливых забот, споров, примирений и дверей, которые она открывала сама.

— Я тоже, — сказала она.

Велеслав тихо выдохнул.

Марья тут же прищурилась.

— Но если скажешь это при Параске, я всё отрицать буду.

— Конечно.

— И если деревня начнёт готовить каравай, ты лично унесёшь печь.

— Печь может возражать.

— Договоришься. Ты же хозяин леса.

— С печами у меня меньше власти.

— Значит, тренируйся.

Он улыбнулся. Уже не тенью, не едва заметным движением, а так, что Марья на мгновение забыла, какой именно ответ собиралась дать. Ей пришлось спасаться самым надёжным способом: она взяла его за ворот кафтана и притянула к себе.

Поцелуй был не первым. За полгода между ними было достаточно тихих поцелуев на опушке, быстрых — перед деревней, долгих — в травяном дворе, когда вечер становился мягче, а разговоры заканчивались сами. Но этот был другим. В нём не было вопроса, останется ли он. Не было страха, что любовь окажется новым обрядом. Было спокойное знание: они уже выбрали друг друга много раз, и каждый раз — по своей воле.

За дверью Тихон всхлипнул.

Марья отстранилась ровно настолько, чтобы сказать:

— Тихон, ещё звук — и будешь ночевать в сенях.

Из-за двери донеслось приглушённое:

— Я от счастья тихо.

С крыши сонно каркнула сорока:

— Свадьбы нет…

Марья подняла голову.

Птица выдержала паузу и добавила:

— Но любовь большая.

Марья закрыла глаза.

— Велеслав, завтра ты учишь сорок молчать заново.

— Завтра, — согласился он.

Поздно ночью, когда деревня затихла, Велеслав собирался уйти к лесу проверить дальние печати. Так было часто: он оставался до позднего вечера, иногда до утра, иногда уходил, если граница звала. Их жизнь не стала простой и ровной. Он всё ещё был Лешим Северного бора. Она всё ещё была Марьей, травницей с острым языком и привычкой спорить даже с погодой. Но между ними появилось то, чего не смог бы создать ни один обряд: доверие, которое выдерживало расстояние.