Книга Печатница. Генеральский масштаб, страница 9 – Алена Шашкова

Я замерла, глядя на двустворчатые двери, ведущие в его комнату.

Платье. Мне надо переодеть платье — остальное после.

И кого я пыталась убедить? Вопреки всей логике, возможно, под влиянием чувств, оставшихся от Вареньки, я распахнула дверь в комнату, окутанную полумраком.

Наглухо закрытые окна, полуопущенные шторы, духота и запах лекарств. И мужчина, лежащий на большой белой кровати с тяжелым балдахином. Все это так было не похоже на мои воспоминания.

Но я провалилась в них.

Мне было двенадцать. Я спешила домой, рассказать папе о том, как меня похвалили за доклад об изобретении Гутенберга. Мы вместе делали его, ковырялись в старой отцовской библиотеке — а у него она была большая, с отреставрированными им самим книгами. Мне хотелось рассказать, что меня взяли на конкурс между школами. Такое достижение — папа бы точно обрадовался.

Я сбросила рюкзак на пол, скинула туфельки и громко позвала отца. Квартира ответила мне тишиной. Это было странно, но не сразу испугало меня. Я даже подумала, что папа куда-то вышел или заработался с каким-то новым заказом.

Но потом я увидела его. Он лежал на ковре в своем кабинете, неестественно подвернув руку и уткнувшись лицом в ворс. Я кинулась к нему, постаралась растормошить, но все, что я слышала — это его булькающее, хриплое дыхание.

Скорая приехала поздно. Он умер еще до того, как его довезли до больницы. А потом… Потом были годы всепоглощающей вины. Что, если бы я пришла раньше? А если бы я знала, что делать? Если бы, если бы…

К горлу подступила тошнота, когда одна картинка сменилась другой — воспоминанием Вареньки. Папенька часто долго засиживался за документами — он сам вел все дела типографии и никому не доверял.

Но в понедельник он пришел сам не свой — и это после того, как он буквально накануне, когда привезли большой станок, велел лучшую настойку достать, не переставая рассказывал о своем приобретении.

Отец не выходил из кабинета. Варвара даже несколько раз заглядывала проведать его, но он только отмахивался и что-то сосредоточенно считал.

Девушке не спалось в тот вечер. Уж больно долго не было папеньки, и она все же спустилась. Там, на столе, лицом на бумагах лежал ее отец.

Я снова задохнулась от испуга и боли, как будто это произошло только что.

Геморрагический инсульт. Апоплексический удар, как принято называть это в девятнадцатом веке. Стресс, перегрузка, гипертония…

Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. В комнате пахло какими-то травами, спертым воздухом и чем-то еще очень резким.

От кровати донеслось мычание, я даже подпрыгнула на месте. Распахнув веки, я заметила взгляд. Немного рассеянный, но направленный точно на меня. Отец Вари был в сознании — его случай был легче, чем у моего. У него были шансы.

Я подошла к кровати, собираясь взять его за руку, но вовремя вспомнила, что так и не успела привести себя в порядок.

— Здравствуйте, папенька! — я улыбнулась, хотя самой хотелось просто рыдать. — Как вам спалось?

Он как будто даже нахмурился, но получилось слабо. И только одной стороной. Здесь, ближе, стало видно, что левый уголок его рта опущен, словно лицо «поплыло» вниз.

— А день сегодня такой пригожий, почти совсем весенний, — улыбнувшись, сказала я. — На площади представление было. Я смотреть ходила. Хотите, расскажу вам?