Книга Соната Ужа, страница 41 – Ника Ракитина

Собирался пройти мимо. Но Рошаль резко развернул его к себе:

— Вот что, герольд… Не вздумай Юргена задевать. Он в твоих бедах не виноват! Или я тебе шею сверну. Понятно?

— Да куда уж понятнее! Пропусти.

Рошаль прошагал мимо ниши, где таилась Агле, опахнув полой мантии, и пропал в темноте. А она беззвучно шлепая босыми ногами, опять пустилась за Берешем.

В покое князя горела свеча. Бросала дрожащие отсветы на массивную с позолотой мебель, парчовый балдахин огромной кровати, бумаги, разложенные на столе. Юрген дремал за ним, склонив голову на руки.

Барон бесцеремонно вошел, оставив дверь приоткрытой. Агле глазом прильнуло к щели.

Столько было связано у нее с этим покоем! Ей было сладко и больно. Она опустила ладонь на лоно.

— Сторожите! — обратилась к голосам. — Скажите, если кто будет идти.

За спиной согласно колыхнулась темнота.

Юрген пошевелился, Нель отпрянул, перестав читать бумаги на столе. Споткнулся о загнутый угол ковра и рухнул на подвернувшийся сундук.

— Неласково ты гостей встречаешь! Рошаля на меня натравил. Теперь ковер...

Юрген захохотал. В звуке этого смеха ведьме опять почудилась вина. Князь ничего так и не сказал тогда Нелю о Майке. И позже, укрываясь за делами. А Нель что-то чувствовал темным сознанием, но вопросы спрашивать не спешил.

— Входи.

— Я уже. Выпить есть?

— Что?

— Ну-у, — барон неопределенно повел руками. — А выбор большой?

Князь хмыкнул. Тяжело поднялся. Из настенного шкафчика достал узкогорлый кувшин зеленого стекла, до половины заполненный, и в тон ему два кубка на подносе. Майка успела поведать ведьме, что стекло такое выдувают в Береше. Баронство сильно поднялось на этом. А сейчас все имущество отошло Синедриону. Тут у кого угодно поедет крыша от злости и обиды. Майка жаловалась еще, что Нель шарахается от нее и вовсе не заговаривает.

Агле, что каждый день теперь могла в зеркале видеть свое изуродованное огнем лицо, понимала причины этого. И даже долговязой пыталась объяснять, как больно из красавчика и всеобщего любимца становиться уродом, которому отдадутся разве из сочувствия.

Майка прорыдала:

— Да мне все равно, какой он! Я его люблю!

Но иногда головой понимаешь, а сердцу такие вещи не объяснишь...

Нель вытащил пробку из кувшина, принюхался:

— Ишь ты! Накейское. С вишней… — облизнул припухшие губы. Быстро плеснул по кубкам, выпил, плеснул еще раз. Поймал неодобрительный взгляд князя.

— Не… жадничай. Мне, небось, такого не нальют…

Юрген погрел в пальцах свой кубок:

— Я не жадничаю. Просто…

— Да не надерусь я. Кубок-другой выпью — и уйду.

— И ради этого ты тащился так высоко по лестнице посреди ночи?

Лицо князя осветила насмешливая улыбка.

— Так с вишней же… — Нель опять облизал губы.

Переставил поднос на ковер к кровати. Сел на пол, привалившись к слоновьей ноге.

— Я не об том вообще. Сенешаль Вовк старый жмот. И кравчий. Послушай, может, Рошаля позвать стоило? Сообразили бы на троих... Хотя нет. Он еще и зануда... Я вот почему пришел...

И тянул же время, зараза. Подливал, с чмоканьем прихлебывал, пальцем пробовал выловить вишенку... Смотрел сквозь вино на свет, словно искал яд, которого там не было.

Короче, добивался впечатления, что упьется до поросячьего визга прежде, чем изронит хоть слово. Рука, сжимающая тонкую ножку кубка, тряслась, на ней отчетливо проступали шрамы. Князь сузил глаза.