Книга Соната Ужа, страница 46 – Ника Ракитина

— Что такое?

— Капитул ждет тебя в Ужиной башне. Галич, флаг-командор, на стенку лезет. Шенье пол копытом роет. Да и другие прочие.

— Скажи им, сейчас буду. Только переоденусь.

Юрген подцепил фонарь за медное ухо, понес перед собой. За толстым стеклом, дробя огонек свечи, снулой рыбой колыхалась вода.

— А собственно, что за спешка? — едва расслышала Агле, обмирая внутренне.

— В Састине бунт.

Сердце глухо бухнуло у ведьмы внутри. Она уткнулась лбом в ледяную стену. Возможно... возможно, Гражина сейчас в столице. И погибнет там вместе с претором. И ее власть над Агле закончится! Но если волосы сгорят? Ведьма не представляла, что тогда с ней будет! И голоса из гримуара не знали тоже.

Точно мир нащупал точку равновесия и не понимал, в какую сторону скатиться.

— Возможно, с Майкой у тебя не получится жить долго и счастливо, — сказал Нель совсем рядом. — Но умереть в один день с тобой многие почтут за честь. Жаль, что все рвануло вовсе не так, как мы готовили...

Он очень хотел с кем-то поделиться тем, что уже знал о бунте, не в силах нести этот груз в себе. И Агле увидела.

Она сидела, вжимаясь плечами в сырую каменную стену. Но была не здесь и не сейчас. Зрела перед собой не туман с выступающим из него краем замкового рва, поросшим рогозом и камышами. А летела над Састиной, вдыхая вонь окалины и огня.

И уже не имело значения, что Нель уходит, и шаги его теряются в клубке замковых подземелий...

Видения приходили рывками. И резко сменяли друг друга.

…Незнакомый мужчина глотает стоящее у изголовья вино. То отчетливо пахнет гарью. По стенам скачут яркие сполохи. Он перевешивается животом через подоконник: по темному саду мечутся фонари, сквозь туман пробивается далекое смутное зарево, заходятся собаки и лениво, словно тоже только что проснулся, бьет набат.

…Сломаны ворота маслобойни. И бочки с маслом катят — в буквальном смысле — на пушки, спешно выставленные в низу Мельничного спуска. Бочки подскакивают, гремя на мостовой. Выбитая клепка, искра — и черный дым заслоняет улицу. Пушкари орут и разбегаются. Или катаются по земле, чтобы затушить одежду. И кричат.

А вот фейерверки взорванного порохового склада вовсе бледные. «Все уже украдено до нас». Летит кирпич. Раскаленными осколками плюет во все стороны жестяная крыша.

…Субтильного парня настигают в чужом дворе трое крыжаков. Он истошно орет, зовя на помощь, и прикрывает голову руками. Тетка, что вышла по воду, лупит напавших деревянным ведром. Ее напор так яростен, что крыжаки бросают жертву и с воплями бегут со двора.

…В Старом городе улицы пусты, точно вымерли. Решетки в подворотнях закрыты. Ходят удвоенные черные патрули. Перед рядами одетых в полную броню стражников садится на конь претор Гнат. Тяжко ступив на спину слуги сапогом. Он грузен, нелеп и, кажется, сильно пьян. И когда кричит: «Молодцы, красавцы!» — голос дает петуха. В задних рядах стражи смешки.

…Крыжаки перегородили тесную улицу. Они слитно шагают, стуча дубинками по щитам. Между домами прыгает пугающее эхо. Толпа горожан напротив разрозненная и посконно-серая. В руках мужчин колья и булыжники — бургомистру вздумалось перекладывать мостовую. Бери больше, кидай дальше.

Толпа колеблется какое-то время и даже подается назад. Но, словно подхваченная яростным ветром, вдруг несется навстречу крыжакам, и порыв этот так силен, что те разбегаются, бросая щиты и дубинки. Раненные остаются лежать на мостовой.