Книга Соната Ужа, страница 48 – Ника Ракитина

1492 год, июнь. Ужиная башня

Морок отступил. И мокрая, дрожащая Агле, все еще жмущаяся к замковой стене, вернула возможность соображать.

В замке что-то назревало. Иначе благородные ары так бы и крысились друг на друга, избегая встреч. С точки зрения Неля прийти и поговорить с Юргеном было просто-таки пальмовой ветвью. Знать бы, что конкретно станут обсуждать на Капитуле! От этого могла зависеть и ее судьба. Но прежде всего... прежде всего стоило обезопасить себя. Агле не хотелось понести от насильника, от чудовища, посланного Гражиной наблюдать за ней и добиваться сведений — и уж тем более не хотелось дурных болезней.

Травы... Материнка и баня — и последствий уж точно не будет. Но в лес Агле идти уже просто боялась. И в хижину к себе возвращаться, где надо принимать таких же "болящих", как этот. Добьется он, что подсыплет ему ведьма болиголова в питье или суп.

Материнка могла найтись и на холме рядом с Ужиной. Да точно там растет среди крапивы, малины и шиповника, чьими колючими плетями забран холм.

Сунув юбку за пояс, Агле стала карабкаться по склону, избегая вьющейся змеей дороги наверх, к одинокой башне-маяку, открытой всем ветрам.

После она благодарила старых богов и Единственного разом, что полезла через заросли. Потому как каменистая дорога, обычно пустая, оказалась заполнена пешими и конными, и все они поднимались к Ужиной. Коней привязывали у коновязи, оставляя служкам, и скрывались под низкой притолокой массивной входной двери.

Агле забыла о бедственном своем положении, пролезая под ветками и стараясь не хрустеть. Спугнула зайца, нескольких перепелок... и добралась до стороны маяка, обращенной к морю. Синеватые стесанные глыбы его клали без цемянки, но за столетия. что башня простояла, те сцепились под собственным весом, проникнув друг в друга. А между камнями имелся отвор, узкая бойница, которую укрывали густые черемуха и шиповник.

Протеребившись сквозь колючки, ведьма вдруг поняла, что может слышать и видеть все, происходящее внутри маяка. Весь просторный зал с печкой-сеердамкой в торцовой стене был перед ней как на ладони. Ее же саму не мог видеть никто. Разве что чувствовать. Но всем было ровно не до нее.

— У, разбойники! Голодранцы! Дернула ж вас нелегкая! — ведьма аж шарахнулась — так внезапно прорезался в бархатном голосе Андре Шенье визг базарной торговки. Из тех, что душой и телом за Синедрион, мозгов в голове ноль, зато страсть и глотка луженая. — Муки в городе осталось на три дни? Цены на хлеб рванули и на все остальное? Ругать власть спокойно не дают? Так это что же, повод бунтовать?! В первый раз, что ли? И вообще, ар претор же клятвенно обещали накормить всех… двумя хлебами и тремя рыбами!

Капитул грохнул. Хохот метался по залу, гася свечи. Мужчины одобрительно вскидывали кулаки. Андре улыбался и раскланивался, прижимая ладонь к сердцу.

Он был красавчиком и одним из тех, кто спасал барона Береша. Ведьма запомнила Шенье еще с лагеря — такого не запомнить сложно. А имя ей Майка назвала. С Рошалем он был не разлей вода.

— Спокойствие, благородные ары! Спокойствие! — адвокат (и канцлер "Консаты") взмахнул грустным почтовым голубем, которого держал, пропустив пальцы между лапами.

Через высокие окна Ужиной башни лилось солнце, блестело на золотом шитье поясов и камзолов, расцвечивало гобелены и цветной разогретый кафель печки. Дырявая память смилостивилась. И Агле смогла бы сейчас узнать и назвать по имени каждого, кого хоть раз описала ей Гражина.