Книга Несовершенство, страница 89 – Татьяна Миненкова

— Скажи, конфетка, стоило оно того? Уничтожать весь мой алкогольный запас для того, чтобы теперь пить здесь в одиночестве?

[1] Пян-се — паровые пирожки с начинкой из традиционной кухни Кореи и Китая, но с некоторых пор стало одним из символов Владивостокского фастфуда.

Outta my head — OMIDO, Rick Jansen, Ordell

От услышанного сердце в груди делает кувырок. Дыхание разгоняется, словно спорткар на прямой трассе. Алекс. Первые пару секунд трачу на то, чтобы идентифицировать собственные эмоции, вызванные его неожиданным появлением, вторые — чтобы призвать на помощь самообладание и не отреагировать слишком бурно.

Не оборачиваясь, интересуюсь самым светским тоном, на который способна:

— Что ты здесь делаешь?

— Ты забыла, что всё ещё под подпиской о невыезде? — стоя за моей спиной, Лекс склоняется ниже. Я чувствую запах его парфюма и сигаретного дыма, пока он заговорщическим тоном шепчет: — Только представь себе, сколько кипиша навело известие о том, что подозреваемая по самому громкому в отделе делу покинула пределы Владивостока, отбыв в сторону аэропорта?

— Бли-и-и-н, — тяну я. — А разве здесь не Владивосток?

Понимаю, что про эту дурацкую подписку вообще не подумала, во-первых, поскольку не преследовала цели ни от кого скрываться, а во-вторых, потому, что вообще не привыкла к подобным ограничениям собственных передвижений.

— Не угадала. Здесь Артём, конфетка, — театральный шёпот щекочет кожу за ухом и отправляет по телу импульсы сродни электрическим. — И как ты думаешь, почему у тебя за спиной не вооружённая группа захвата в масках, а всего лишь я?

Живо представив себе эту незавидную перспективу, сдавленно произношу:

— Боюсь даже представить.

— Потому что контролирующие тебя оперативники позвонили не Прокопьеву, а дежурному следователю, решив, что я сообщу ему сам.

Как после такого одолжения не подыграть его театру? Мой шёпот тоже становится заговорщическим:

— Ты же ему не сообщишь, правда?

— После того, что ты устроила вчерашним утром? — Теперь его грудь вплотную касается моих плеч, и я откидываю назад голову, чтобы встретиться с Волковым взглядом. — А я целых два дня развлекался предположениями о том, какое наказание ты заслужила? Даже не зна-а-а-ю…

Лучше бы я на него не смотрела. Тону в этих глазах — сейчас радужки не голубые, а тёмно-синие, как море в шторм. И зрачки большие-большие, в них можно было бы рассмотреть отражение, будь у меня зрение получше. Ещё и слово «наказание» Лекс произносит так, что воображение начинает рисовать что-то запретно-неприличное. Покраснев, я пытаюсь отвести взгляд, но не выходит — ладони Волкова легли на плечи. Он ждёт ответа. Поэтому я неуверенно выдаю:

— А что я устроила? Всего лишь отплатила заботой за оказанное доверие? — возвращаю ему его же фразу и вспоминаю ещё один аргумент: — Я, может, тоже спасала тебе жизнь!

— Спасла, — не отводя взгляда, Лекс кивает, а в голосе появляются угрожающие нотки, — а теперь будешь спасать себе.

Не могу понять, зол он по-настоящему, или смеётся — выражение лица слишком неоднозначное и ракурс у меня неудобный для разглядывания. Кажется, он всё-таки шутит, и я признаю́сь:

— Некогда мне себе спасать, я теперь её Сахарову спасаю.

— Правда, что ли? — Волков переводит взгляд с меня, на бокал с Пина Коладой. — Надеюсь, ты ещё не пила?