Книга Дикая охота короля Стаха, страница 14 – Владимир Короткевич

— Да, – ответил я. – Иначе не было бы ни женщин, ни мужчин.

— Лжете. Люди убивают не себя, а других, они выпустили на землю тысячи привидений, призраков. Я не верю, я никогда не чувствовала этого, значит, ее нету. Я ни к кому не хочу прикоснуться – я хочу спрятаться от каждого. Я никого не хочу, как странно пишут ваши книги, «целовать» – люди кусаются.

Даже сейчас такая беседа пугает некоторых мужчин – что уж говорить о тех временах. Я не принадлежал к наглым мужчинам, но мне не было стыдно: она разговаривала о любви так, как иные женщины о погоде. Она не знала, ничего не знала об этом, она была не разбужена, совсем холодна, холодна как лед. Она даже не могла понимать, стыдно это или нет. И глаза ее открыто смотрели в мои, не притушенные веками. Это не могло быть кокетством. Это был ребенок, даже не ребенок, а живой труп.

И она глубже закуталась в шаль и констатировала:

— На земле господствует смерть. Это я знаю. Я не люблю, когда лгут о том, чего никогда не было на земле.

Мы посидели еще. Ветер вопил снаружи.

— Ужасный край, ужасные деревья, ужасные ночи.

И снова я увидел на ее лице то же выражение и не понял его.

— Скажите, это большие города, Вильно и Минск?

— Достаточно большие. Но Москва, Петербург побольше.

— И что, там тоже людям нехорошо ночью?

— Нет, что вы. Там за окнами огни, всю ночь горят фонари, звенят конки, там люди смеются на улицах.

Она задумалась.

— Вот видите. А тут ни единого огня. Вокруг этот старый парк на две версты в каждую сторону, а за ним спят без огней унылые хаты. И так воют и стонут осенью деревья за окнами. Дом совсем заброшен. В нем около пятидесяти комнат, не считая коридоров и разных переходов с закоулками. Он так давно построен. И он очень холодный, потому что предки запретили делать в нем печки, лишь камины, чтобы не было похоже на простых соседей. Камины пылают днем и ночью, но все равно по углам влага и повсюду холод. У нас на пятьдесят комнат только три человека. Экономка спит на первом этаже, там и сторож. Еще в одном из флигелей, за аллеей, живут сторож парка, кухарка и прачка. Тем хорошо. А во второй пристройке к дому, с отдельным входом, живет еще мой управляющий, Игнат Берман-Гацевич. Зачем он нужен, управляющий, не знаю, но таков закон. А в доме на весь второй этаж, на тридцать комнат, я одна. И так неуютно, что хочется зажаться куда-либо в угол, закутаться с головою, как ребенку, в одеяло и сидеть так. Вот сейчас мне почему-то очень хорошо и так спокойно, как не было уже два года, с того дня, как умер отец. И мне сейчас все равно, есть огни за этими окнами или нет. Знаете, это очень хорошо, если рядом есть люди.

Она довела меня через час до моей комнаты (ее комната была только через одну дверь от моей) и, когда я уже отворял дверь, предложила:

— Если вы интересуетесь старинными преданиями – поищите в библиотеке, в шкафу для рукописей. Там должен быть рукописный том преданий, наших семейных преданий. Ну, и еще кое-какие документы.

И добавила:

— Спасибо вам, пан Белорецкий.

Я не понял, за что она меня благодарила, и, признаюсь, даже не очень думал об этом, когда вошел в небольшую свою комнатку без задвижки на двери и поставил свечу на стол.

В комнатке была кровать, широкая, как поле битвы под Койдановом. Над кроватью – старый балдахин. На полу – вытертый чудесный ковер. Кровать, видимо, застилали с помощью особенной палки (как двести лет назад), такая она была большая. И палка стояла рядом. Кроме кровати был комод, высокая конторка и стол. Больше ничего.