Книга Дикая охота короля Стаха, страница 49 – Владимир Короткевич

— Не желаю, не желаю я больше!

— Ну чего ты, хлопец, чего, милый, – услышал я голос Дуботолка. – Это ведь не ты его оскорбил, он нас с тобою хотел опозорить. Ничего, за тобою еще два выстрела. Вишь ты, как тебя корчит! Это все с непривычки, от чистых рук да совестливого сердца. Ну… ну… ты ведь не убил его, нет. Он только оглушен, как бугай на бойне. Вишь, как ты его ловко. Отстрелил кусок уха да еще и по голове кожу вспорол. Ничего, полежит неделю, выздоровеет.

— Не надо мне ваших двух выстрелов! Не желаю! – кричал я, как ребенок, и едва не топал ногами. – Дарю ему этих два выстрела!

Ворону подхватили мой секундант и еще какой-то шляхтич, у которого все лицо состояло из большущего вздернутого носа и небритой бороды. Они понесли его куда-то.

— Пускай берет себе этих два выстрела!

Лишь теперь я понял, каково это – убить человека! Лучше, наверное, подохнуть самому. И не то чтобы я был таким уж святым. Совсем другое дело, если такое произойдет в стычке, в битве, в запале. А тут темная комната и человек, который прячется от тебя, как крыса от фокстерьера. Я выстрелил из обоих пулгаков в стенку возле потолка, бросил их оземь и пошел.

Когда я зашел в комнату, где произошла ссора, Ворону положили уже в одной из дальних комнат под надзором родственников Дуботолка, а компания опять сидела за столом. Я хотел идти сразу же – не пустили. Дуботолк усадил меня рядом с собою и объяснил:

— Ничего, хлопец. Это от нервов у тебя. Он жив, будет здоров – чего еще? И он будет теперь знать, как натыкаться на настоящих людей. На, выпей… Я скажу тебе, что ты настоящий человек. Так дьявольски хитро и так мужественно ждать всех трех выстрелов – это мало кто мог совершить. И это хорошо, что ты благороден, ты ведь мог убить его двумя остальными пулями – и не сделал этого. Мой дом сейчас до последнего Креста благодарен тебе.

— И все-таки это плохо, – уточнил один из шляхтичей. – Такая выдержка, она не от человека.

Дуботолк встряхнул головою.

— Сам виноват, свинья. Сам полез, пьяный дурак. Кто бы еще надумал кричать о деньгах, кроме него. Ты ведь знаешь, что он к ней сватался и получил гарбуза^[42]. Я уверен, что пан Андрей значительно более обеспеченный человек, нежели Яновские. У него голова, работа и руки, а у последней женщины их рода – майорат, на котором надо сидеть, как собаке на сене, подохнуть от голода на сундуке с деньгами.

И обратился ко всем:

— Господа, я надеюсь на честь всех вас. Мне кажется, о том, что случилось, стоит помалкивать. Это не делает чести Вороне – черт с ним, он заслуживает каторги, но это не делает чести и вам, и девушке, имя которой трепал на пьяном языке этот молокосос… Ну а мне тем более. Единственный, кто держал себя как мужчина, это Белорецкий, а он, как настоящий мужчина, скромный человек.

Все согласились. И гости, видимо, умели держать язык за зубами, потому что по окрестностям никто и словом не обмолвился об этом происшествии.

Когда я уходил оттуда, Дуботолк задержал меня на крыльце.

— Коня тебе дать, Андрусь?

Я умел ездить, но хотел пройтись пешком и оправиться после всего.

— Ну, сам гляди.

Я пошел домой по вересковой пустоши. Была уже глубокая ночь, луны не было видно за тучами, но какой-то неопределенный, болезненно-серый свет заливал пустоши. Порой вздрагивал под порывами ветра сухой вереск, порой властвовала тишина. Громадные стоячие камни попадались у дороги. Угрюмая это была дорога! Тени разрастались, пересекали ее. Мне слегка хотелось спать, и я ужаснулся от одной мысли, что надо идти по дороге, миновать парк, шагать у Волотовой Прорвы. Лучше было опять пойти по пустоши и отыскать тайный лаз в ограде.