Книга Карамболь, страница 79 – Александр Ольшанский

С тех пор их связывали крепкие, хоть и не часто афишируемые узы дружбы. Пирсы, чопорные и сдержанные в проявлении чувств, находили некое душевное лекарство в открытости и радушии семьи Нуньес. Хорхе и его жена Лусия, хоть и жили в Лондоне уже много лет, оставались настоящими испанцами в самом лучшем смысле этого слова. Их квартира, в отличие от стерильной чистоты дуплекса Пирсов, всегда была наполнена жизнью: ароматами чеснока, шафрана и жареного перца, звуками гитары, доносившимися из патефона, и звонким смехом.

Именно там, в гостях у Нуньесов, за три месяца до начала всех событий, описанных в этой книге, и произошла судьбоносная встреча.

Фердинанд Пирс, тогда еще не столь искушенный в детективных перипетиях девятнадцатилетний студент-зоолог, стоял в гостиной семьи Нуньес, чувствуя себя примерно так же неловко, как бабочка, пришпиленная к картону в коллекционной коробке. Он был высок и худ, как велосипед, его темно-русые, отливавшие на свету рыжеватым оттенком волосы, были зачесаны на бок с педантичной аккуратностью, не способной, впрочем, укротить пару непослушных вихров. В его серых, пытливых глазах, обычно светившихся добродушным интересом к миру насекомых и земноводных, в тот вечер читалась растерянность. Он теребил в руках бокал с прохладной сангрией, которую ему налила щедрая Лусия, и старался смотреть куда угодно, только не на хозяйскую дочь.

А посмотреть было на что! Джулия Нуньес, восемнадцатилетняя испанка, была очаровательна. В ней сочетались томная южная прелесть и живая, почти мальчишеская энергия. Ее волосы, цвета воронова крыла, были собраны в небрежный, но оттого лишь более пленительный узел, из которого выбивались упрямые, шелковистые пряди, обрамлявшие смуглое, выразительное лицо. Большие, темные глаза, словно две спелые маслины, искрились насмешливым огоньком и любопытством. Ее платье, простое, но со вкусом подобранное, подчеркивало гибкий стан и породистые линии ее фигуры. Она была подобна яркой, тропической бабочке, залетевшей в сероватую лондонскую палитру, и Фердинанд, сам того не сознавая, чувствовал себя одновременно и ослепленным, и напуганным этим сиянием.

Именно Джулия, с присущей ей непосредственностью, подошла к нему первой, нарушив его добровольную изоляцию.

— Так вы тот самый Фердинанд, о котором ваш папа рассказывает столько скучных историй про важность систематизации знаний у подрастающего поколения? – спросила она, и в ее голосе звучала не насмешка, а весёлое лукавство. – Я слышала, вы изучаете жучков и лягушек. Это должно быть куда интереснее, чем папины расчеты нагрузок на стальные балки моста.

Фердинанд покраснел, как маков цвет, и пробормотал что-то невнятное о том, что энтомология – это весьма увлекательная наука.

— Неужели? – подняла она брови, и в её глазах заплясали чертики. – А смогли бы вы, к примеру, по следам лапок определить, какой именно жук пробрался на кухню и съел мой чуррос? У нас тут недавно было целое дело о пропавших сладостях.

Он растерялся, приняв её шутку за чистую монету, и уже собрался начать пространную лекцию о пищевых предпочтениях различных видов жесткокрылых, но, встретив смеющийся взгляд девушки, вдруг сам смущенно улыбнулся. Лед был сломан.

В тот вечер, пока их отцы, Ричард и Хорхе, сидели в углу, беседуя о предстоящем отпуске Пирсов в Брайтоне и в тысячный раз, вспоминая за бокалом красного вина тот злополучный день на Воксхоллском мосту. А Фердинанд и Джулия вели свой, живой и стремительный диалог. Она расспрашивала о его университетских успехах и исследованиях, а он, постепенно теряя застенчивость, обнаруживал, что может говорить о любимых предметах с увлечением, находя в её лице не просто слушателя, а заинтересованного собеседника. Она смеялась его неуклюжим шуткам, ловила его на мелких неточностях с проворством фехтовальщика и в ответ рассказывала истории из жизни своего семейства, такие колоритные и полные южного солнца, что серый лондонский вечер за окном казался уже не таким унылым.