Книга Проклятие Тары, страница 46 – Алекс Монт

«Нет уж, вискаря точно не буду, а вот „Хеннесси“ накачу», — определился с лечением Матвей, откупоривая бутылку. С бодуна терпкий коньячный дух перехватил дыхание, но он заставил себя выпить рюмку. «Пожалуй, одной будет маловато», — памятуя вчерашнюю дозу, он опрокинул еще пару рюмок. «Все, теперь харе!» — придирчиво окидывая себя в зеркале, строго приказал себе он. Его еврейская половина окончательно пробудилась и принялась наводить порядки. Меж тем душ и коньячная терапия сделали свое дело. Лицо порозовело, ушел землистый оттенок, глаза смотрели осмысленно и ясно. «Хошь не хошь, а экспедицию снаряжать надо! И чего это я сунул нос в дедулин портфель только сейчас?! А ведь дедушка про него частенько твердил!» — удивлялся себе Матвей.

Воспоминания детства нахлынули на него. Он явственно увидел деда Самуила, одетого по-походному, и ворчащую мать. Дед куда-то уезжал и, кажется, далеко. «Стоп, а не в Забайкалье ли мотался дедуля? — осенило его. — Подробная цветная карта и пояснения к ней сделаны на едва затронутой желтизной бумаге. Она здорово отличается от побуревших листов в тетради. Значит, он опять ездил туда, нашел это место и снял новую, более подробную карту, нежели ту, которую сделал зимой 1921-го. А на тех черно-белых фотках, которые я, слава Богу, оставил у матери, очевидно, изображен схрон, где находится куколка! Та пещера в скале, не иначе, и есть место последнего упокоения статуи!» — как о когда-то жившем человеке размышлял о Таре Матвей. Отложив тетрадь, возбужденный неожиданный открытием, он резво махнул рюмку и закрыл глаза. Больше пить не хотелось. Еврейская половина молчала, а русская не настаивала. Тем временем головная боль постепенно притуплялась, прошла потливость в ладонях, сердце стучало куда ровнее и краски дня стали проникать в душу Матвея.

«Однако, — озабоченно подумал он, — как ни крути, а медленное вживление в день вещь опасная, но до чего ж душевная! — вновь заговорила в нем русская половина, тогда как еврейская напряглась и готовилась к решительному отпору. — Ладно, по последней, и будет!» — компромиссом попытался уладить назревающий национальный конфликт и наполнил половину рюмки. В эту минуту завибрировала трубка.

«Привет, Генрих! — глухо ответил ушедший в себя Матвей. — Долетел нормально, сейчас на даче под коньячок расслабляюсь. Какие бабы! Один-одинешенек! Жена, стерва, поди, с… — он хотел уже пожаловаться Вайсу, с кем, по его мнению, может быть Марина, но осекся на полуслове. — Перебьется, и так до хрена знает! Да, спасибо, в четверг позвоню, до связи!» — бросив телефон на подушку, он резко поднялся и подошел к столу.

От благостного настроения утра не осталось и следа. Сибаритствующий эстет Обломов в одночасье превратился в озлобленного дельца Иссерсона, успешного предпринимателя и рогатого мужа. Мысль об измене жены угольями жгла его. «Марину накажу, а Чарова грохну!» Эта идея теперь не казалась ему абсурдной. «Мало того, что влез не в свои дела, так еще на жену рот свой поганый раззявил!» От волнения испарина выступила на лбу Матвея, ему стало жарко, и он приоткрыл окно. Внизу большим суетливым гуртом галдели рабочие-таджики, шумно выгружая из подъехавшего микроавтобуса садовые скамейки. «Беседку, блин, впритык к дому воткнули, надо бы передвинуть метров на десять, хоть под те березы!» — хозяйским глазом заметил непорядок Матвей и вернулся к столу. Идея избавиться от соперника радикальным способом все более овладевала им. Алкоголь потихоньку выветривался из него, и он решил собираться. «А ведь у Чарова все мои документы, и он может первым добраться до статуи!» — эта мысль вновь всколыхнула его. Матвей побагровел, на лбу вздулись жилы, желваки заходили ходуном… «Надо успокоиться и вернуться домой, будто все по-прежнему и ничего не случилось. Иначе я выдам себя, а мне нужно железное алиби». Чувствуя, что окончательно протрезвел и может ехать, он заварил себе кофе и, забрав дедовские бумаги, зашагал к машине.