Книга Не оставляй меня, Малыш!, страница 145 – Татьяна Бочарова

— Но ты ведь знала, за кого выходишь замуж. Знала, что придется ждать, скитаться. Все это знают, все, кто связывают судьбу с военным.

— Да, знала! Но не представляла себе, что терпеть придется так много. И потом, если бы я была одна, тогда другое дело. А тащить Лидочку с ее непрекращающимися ангинами из Москвы в какую-то Тмутаракань — на такое никто бы не решился, ни одна мать, уверяю тебя!

Послышалось угрожающее шипение, из-под крышки кастрюли выбежала на плиту золотистая жидкость.

— Вот черт! — Женя вскочила и повернула конфорку. Достала с полки тарелку, плеснула в неё полный половник, поставила на стол перед Алексеем.

— Ешь!

Тот невесело усмехнулся.

— Спасибо, что-то не хочется.

— Ешь, говорю! — Женя тяжело опустилась обратно на табурет. Глаза ее потухли, у губ залегли две горькие складки.

Алексей покорно взял в руку ложку.

— Ты мог бы остаться с нами, ради ребенка Однако ты не захотел. — Женя сосредоточенно рассматривала яркую клеенку на столе, ее руки нервно теребили край халата. — Мне все советовали подать на развод, все — мать, друзья, коллеги по работе. Теперь я понимаю, что они были правы и желали мне добра. А тогда… тогда я не послушалась их. Продолжала ждать, как последняя дура, надеялась, что ты опомнишься, вернешься к нам. И дождалась. — Голос ее задрожал. Она шмыгнула носом, достала из кармана платок, звучно высморкалась. — Знаешь, что мне захотелось сделать, когда я увидела тебя на вокзале? Плюнуть в твою пьяную рожу, развернуться и уйти. И больше никогда не вспоминать о том, что между нами было. Ты и на ногах-то не стоял, тебя волокли под руки. А эта наглая блядь, проводница, еще ухмылялась, глядя на меня, и махала тебе вслед ручкой. Я потом дома открыла твой чемодан — а там шаром покати. Славно погуляли!

— Зачем ты сейчас мне все это говоришь? — Алексей поморщился. — Будто можно что-то изменить. — Он подул на обжигающе горячую жидкость в тарелке.

— Ты прав. Изменить ничего нельзя. И тогда было нельзя — я хочу, чтобы ты понял это и перестал меня упрекать.

— Я не упрекаю тебя.

— Неправда. Ты считаешь меня предательницей, но это не так. Не так! Я делала, что могла. Я привезла тебя домой в бессознательном состоянии, я пыталась тебя лечить, заставить жить по-людски — всё было без толку. А что ты вытворял с нами, какие закатывал скандалы, помнишь? Помнишь, как соседи, уставшие слушать крики за стеной, написали жалобу в милицию, к нам приходил участковый, и я врала ему, что упала с лестницы? Я понимаю: нервы, ранения, контузия, но Владик Сидоренко тоже служил в Афганистане, и ничего, нормальный мужик, вернулся, занялся бизнесом, сейчас у него две квартиры и дом загородом.

— Твой Владик Сидоренко не воевал, а сидел вставке главного военного советника. В бане спину тер руководящему составу и сам себе выписывал представление к орденам.

— Ну не знаю. — Женя тяжело вздохнула и снова поправила волосы. — Действительно зря я заново ворошу всё это. Если б ты знал, Алёша, как горько тогда мне было, как страшно, как обидно. Когда выгнала тебя, жить не хотела. Спасибо, добрые люди помогли, вывезли в другой город, устроили в больницу, Лидочку к себе взяли. Я полгода в себя приходила, ни есть, ни пить не могла, почти не разговаривала ни с кем.

Потом оклемалась потихоньку, начала работать. Сначала в больнице, потом в кооперативе. Деньги появились. В девяносто четвертом мы вернулись в Москву, у меня уже был кой-какой опыт работы в коммерческих структурах. Нашла бывших сослуживцев, организовали частную поликлинику, небольшую, правда. Но дела, тьфу-тьфу, идут помаленьку, не жалуюсь. Вот отремонтировалась, обставилась, — она обвела рукой кухню, — Лидочку в хорошую школу пристроила. Сейчас она в десятом, на будущий год в университет пойдет, на экономику. Так вот и живем, Алёша, не пропали. — Женя вдруг замолчала, прислушалась.