Книга Пианистка, страница 92 – Татьяна Бочарова

Карина, еле волоча ноги, вернулась в спальню. На тумбочке лежала полупустая упаковка таблеток. Карина убрала ее, села на кровать и ощутила, что ей что-то мешает. Она отодвинулась.

На покрывале разворотом вниз лежал фотоальбом. Она позабыла, что оставила его здесь, на постели! Леля зашла за таблеткой и увидела снимок Степана!

Или не увидела? Может быть, альбом так и лежал, и Леле недосуг было перевернуть его? Припомнить бы, какое было у нее лицо, когда она уходила. Взволнованное, растерянное, удивленное?

Карина совершенно ничего не помнила. Еще пять минут назад она находилась под действием коньяка, но моментально протрезвела.

Как она могла проявить такую неосторожность? Ведь дала себе зарок никогда не показывать Леле карточку Степана!

Карина легла, зарылась лицом в подушку, обхватила голову руками. Дура! Проклятая идиотка! Поддалась эмоциям, полностью лишилась воли, благоразумия, выдержки!

Чего бы она не дала, чтобы повернуть время вспять, успеть спрятать альбом и не ощущать этого ужасного страха быть разоблаченной перед Лелей. Не терзаться неизвестностью – догадалась та или нет о ее отношении к Олегу.

Голова разрывалась от давящей боли. Карина, не вставая с постели, укутала ноги покрывалом, осторожно закрыла глаза, стараясь отключиться, забыть обо всем хотя бы на время.

Постепенно ей это удалось. Сознание заволокло темной пеленой, в голове замелькали обрывки странных и причудливых мыслей, никак не связанных с Лелей и Олегом. Потом из мрака возникло лицо матери, красивое, молодое, каким оно было много, много лет назад, и Карина поняла, что спит.

Мать во сне за что-то укоряла ее, осуждающе качала головой. Карина оправдывалась, не вполне осознавая, в чем именно она провинилась, но чувствуя, что та права. Потом они простились, довольно холодно, без поцелуев и объятий. И мать исчезла.

Вместо нее возникла Русудан. Она была чем-то неуловимо похожа на мать: так же двигалась, говорила, у нее было такое же ослепительно-яркое, правильное, без единой морщинки, лицо.

— Он жесток, – сказала она, и Карина догадалась, что речь об Олеге.

— Неправда, – попыталась во сне возразить Карина. – Он вовсе не жесток. Когда он сидит рядом и держит меня за руку, у него в глазах нежность. Просто он иной, чем вы и я, привык сдерживать свои эмоции, контролировать их.

— И все-таки он жесток, – упрямо повторила Русудан. – Жесток и самонадеян, как глупый, безрассудно-глупый мальчишка.

— Но он и есть мальчишка, а не умудренный опытом старец! – потеряв терпение, воскликнула Карина. – Ему и тридцати еще нет.

Русудан ничего больше не говорила, лишь смотрела на Карину, печально улыбаясь, и постепенно истаивала в воздухе.

Когда она исчезла, Карина проснулась.

За окном было темно, часы показывали без десяти восемь. Получалось, она проспала почти весь день.

Голова больше не болела, лишь слегка ныл левый висок. Карина села на кровати, увидела лежащий рядом альбом и все вспомнила.

Она поднялась и, тяжело ступая, прошла в гостиную. Прислушалась – за стеной было тихо. Уже хороший знак: догадайся Леля обо всем, с ней могла бы случиться истерика.

Карина тихонько включила телевизор и устроилась в кресле, пытаясь разгадать значение только что виденного сна.

Она спорила с Русудан, защищала Олега – значит, в глубине души у нее есть уверенность, что он вовсе не такой холодный и бессердечный, любит ее. Любит по-настоящему. Неужели все кончено и они больше никогда не будут вместе?