Книга Во сне и наяву, страница 167 – Татьяна Бочарова

Затем схватила папку, поднялась и приблизилась к окну. Трясущимися пальцами развязала тесемки, раскрыла картонную обложку.

Папка была полна бумаг. Плотные листы перемежались с совсем тоненькими, широкоформатные с половинками, внизу значились разноцветные штампы.

Я вчитывалась только в «шапки», пропуская бо́льшую часть содержания.

Здесь были акции нефтяных и алмазодобывающих компаний, несколько договоров о купле-продаже недвижимости за рубежом, еще какие-то бумаги, составленные полностью на незнакомом мне языке, не то чешском, не то сербском. На самом дне папки лежало три расписки, последняя оказалась Толикова.

Я долго не решалась поверить в свою удачу. Подносила листок к оконному стеклу, шевеля губами, произносила про себя отпечатанный на компьютере текст, трогала кончиками пальцев круглую гербовую печать.

Потом осторожно согнула бумагу пополам, сунула в вырез джемпера, сложила документы в папку и завязала тесемки.

Теперь нужно делать отсюда ноги. Прямо сейчас, не дожидаясь, пока Дмитрий проснется: кто ведает, не придет ли ему в голову с утра заглянуть в сейф и полюбоваться на расписку.

Ключ от ворот лежит внизу, в холле, на каминной полке. Я видела, как Дмитрий вчера вечером клал его туда.

Остается только спуститься, надеть, сапожки, куртку и вывести со двора «Мицубиси».

Я вернула папку на место, выставила в ячейках нули и захлопнула дверцу. Затем, на всякий пожарный, еще раз протерла металл листом бумаги, чтобы уничтожить возможные отпечатки пальцев.

Все!

Я вдруг почувствовала страшную слабость во всем теле, такую, что захотелось лечь на пол прямо здесь, в кабинете. Металлический привкус во рту усилился.

Нельзя расслабляться! Нужно шевелиться!

Превозмогая нарастающие головокружение и дурноту, я вышла из кабинета и стала спускаться по лестнице.

В холле первого этажа было немного светлее. Я без труда отыскала вешалку, сняла одежду, натянула сапоги. Перед тем как застегнуться, вытащила расписку из лифа и сунула ее в карман куртки.

Нащупала ключи на каминной полке.

Кажется, и на этот раз все обошлось.

Не успела я об этом подумать, как мой желудок прошила резкая боль. Я сделала судорожный вдох, и меня вывернуло наизнанку.

Вот когда я пожалела, что не послушалась Дмитрия и не съела хотя бы тарелку салата. Пустой желудок сводили мучительные судороги, язык и нёбо обжигала горькая до едкости желчь.

Мне казалось, что я хлебнула соляной кислоты.

Рвота все не унималась, и я, вконец обессиленная, опустилась на колени, а затем и вовсе растянулась на полу, покрытом ковром. Мне было все равно, что Дмитрий может проснуться, спуститься и застать меня в таком положении. Я была почти что в обмороке, задыхалась и извивалась на полу, как червяк.

…Послышался шум, затем холл осветился, сначала слабо, потом сильнее. Вспыхнули все двенадцать ламп, вмонтированных в потолок.

— Что это значит? – Я скорее не услышала, а угадала слова, обращенные ко мне. Самого Дмитрия я не видела, так как не могла поднять головы.

— Лида, я спрашиваю, что с тобой? – Он присел на корточки передо мной. – Тебе плохо? Почему ты ничего не сказала? Куда собралась ночью?

Сквозь зеленоватое марево обморочной дурноты я успела подумать, что это конец. Рано или поздно такое должно было случиться. Если до сих пор меня не поймали, то лишь благодаря невероятному везению, которое не может длиться вечно.