Онлайн книга «Нежная ночь Ривьеры»
|
Он тоскливо обвел взглядом нашу застывшую компанию. И зашагал к выходу, не попрощавшись. — Надо сказать Кате, – Машка достала телефон. Через десять минут мы уже сидели в гостиной, куда Катя, потерявшая поначалу от известия дар речи, нас позвала. Плюхнулась в роскошное старинное кресло, по‐хозяйски вызвала звонком горничную, распорядилась принести нам коньяк, пояснив: — У бабки зашибенные подвалы! Велела притащившемуся за ней Бунику лечь у ног. И наконец выдохнула: — Вы точно знаете? Мы же часа три назад у него были! Он реально почти оклемался! — Кто – мы? – вскинулась Машка, до этого сидевшая, будто в анабиозе. — Да все. Договорились проведать. Марк, Лиза, Алиса, Ирусик со своим жиголо, Гусыня без Павлика. Он от этого дурдома в Москву сдриснул. Поля только не было – что-то там у него стряслось. Нет, охренеть… — Что, и говорить мог? – не отставала Машка. — Нет, говорить не мог, только веками так хлоп-хлоп. Врачи сказали – выходить из комы будет постепенно. А хочешь узнать, не назвал ли он убийцу? Не успел! – сказала Катя. И сама поперхнулась: – Думаешь, его могли… Блин! Надо выпить! Давайте помянем! – Она протянула нам свой стакан и тут же отдернула. — Господи! Теперь ведь за Длинного – не чокаясь… — Подожди ты с чоканьем. В палате вы были все вместе? — Пускали туда по одному. Ирусик с Алиской вообще не пошли. Алиска сказала: «Я покойников боюсь!» Как накаркала! А ушли все вместе. Лиза только в тубзик побежала, мы ее на выходе ждали-ждали. Алиска за ней пошла – не нашла. Потом Лизка выходит такая – я заблудилась! Где там блудить-то? Думаешь, она могла?.. — Ничего пока не думаю, – сказала Машка. И уставилась Кате прямо в глаза. — Сама-то ты как вообще тут оказалась? — У Мари? — Нет, на Лазурке. — Приехала принимать наследный замок. Чего глаза вытаращили? Вы думали, я тут хрен собачий? Буник, валявшийся у Кати под ногами, забил пушистым хвостом. Наследный замок Катя жила в Москве в заплеванной хрущевке на Водном. От метро еще 15 минут на автобусе по всяким жопеням. И потом минут десять пешком между покосившихся, вросших в землю пятиэтажек с замазанными швами трещин, похожих на глубокие морщины. В крошечной двушке они остались вдвоем с матерью. Отец ушел, когда Кате исполнилось десять. До этого родители все время ругались. Вернее, отец: он корил мать – тоненькую, белокожую, боязливую – за бесхозяйственность и брезгливо называл барыней, отчего та испуганно втягивала голову в плечи. Вести хозяйство она и впрямь была не мастерица. Как говорят в народе, руки не из того места растут: все у нее падало, разбивалось, подгорало. Папашка нашел себе ровню: крутобокую, спелую, как арбуз, громкоголосую продавщицу из соседнего магазина. Когда Катя заканчивала филфак, отец неожиданно помер: как сказала его сожительница, перепил и ночью откинулся – инсульт. Вскоре заболела и мать. А когда уже совсем плохая стала, подозвала и сказала странное: — Там у меня в комоде, в белье. Пакет в лифчики завернут. Не хотела тебе показывать, боялась, что уедешь. А теперь уж что. Подожди только, как помру. Катя достала кипу застиранных, выцветших бюстгалтеров. Внутри, в чашечке самого потертого лежал целлофановый пакетик. В нем – письмо. Из Ниццы. В нем неуверенным детским почерком было написано: |