Правда, меня вот что удивляло, настораживало, Ася. Слишком уж легко они забыли. Приняли как факт и забыли! Нет, я не говорю, что люди должны беспрерывно, днем и ночью, как мы с тобой, скорбеть о нашей пропавшей Нане, плакать по несчастным старикам Караваевым, которых нашли мертвыми.
Но все же в этой легкости забывания и возвращения к привычной жизни есть какая-то… даже не знаю… Мрачная обыденность? Отвратительная покорная готовность мириться со злом? От этого веет жутью.
Так вот, все успокоилось на время, а теперь опять началось. На прошлой неделе. И если то, что произошло с Наной, можно было пытаться объяснять логически, списывать на суеверия, выдумки, пробовать лечить (боже мой, я всерьез предлагал лечить это!) – иными словами, надеяться, что имеет место единичный случай, то больше нет такой роскоши. После эпизода со стариками Караваевыми трудно было обманываться, а уж теперь, когда в чудовище превратилась Настасья…
Я уверен: это происходило не раз. Годами, десятилетиями творилось на Варварином острове. Никто об этом не говорит, а когда я спросил у соседей, что здесь происходит с людьми, на меня посмотрели, как на психа. Только я-то знаю: всё они отлично понимают, просто притворяются (не очень умело).
Прости, Ася, мое письмо получается сумбурным. Я так долго молчу, не могу ни с кем поговорить откровенно, по душам, что, похоже, разучился это делать.
В общем, это случалось до нашего приезда и будет случаться впредь.
Кстати, помнишь ли ты Настасью? Она работала на почте. Лет сорока, полная такая, с кудряшками, улыбчивая. У нее дочь с сыном, близнецы лет семнадцати.
Я сходил к ним. Слухи поползли, мне нужно было убедиться.
Думал, не пустят, но дверь в дом оказалась приоткрыта, и я вошел. Детей не было, Настасья стояла в кухне.
Когда я увидел эти белые глаза мертвеца, застывшее лицо-маску, нелепую, вывернутую позу, дергающиеся мышцы… Думал, умру. Ася, все то же самое! Настасья жевала что-то, на подбородок стекало красное, а когда я пригляделся… Кажется, это была мышь. Я выбежал из их дома, меня вырвало, два дня есть не мог.
Сегодня я услышал, что к Комаровым „пришло“. Тут этот кошмар так называют, припоминаешь? Понятия не имею, кто они такие, эти Комаровы, мне и не надо, я без того знаю: теперь в их доме воняет гнилыми фруктами, компостом, землей, а кто-то из их семьи перестал спать и разучился говорить, начал разгуливать ночами по дому, то и дело замирая и глядя в одну точку, и жрать сырое мясо.
Но и это еще не все! Я стал плохо спать ночами. Мне чудится разное. Звуки, голоса. Нет-нет, не так… Ася, я не знаю, как сказать, мне сложно даже на бумагу это перенести.
Впервые я увидел тени примерно три месяца назад. Днем сходил в церковь, не был там больше двух лет. Не молиться ходил, как ты понимаешь. Мне просто кажется, что все как-то связано с этим храмом.
Вроде бы в церквях, особенно в тех, где столько народу бывает, должно ощущаться что-то особое – спокойствие, свет. А тут нет такого, только тревога накатывает, страх и желание уйти.
Я пришел утром, внутри было человек десять. Сейчас паломников, желающих исцелиться, сильно поубавилось, все на острове хиреет, турпоток стал совсем жиденький, но все же я был в церкви не один, и это успокаивало. Жуть была бы, если бы только глаза старца следили за мной. Ты замечала? Этот взгляд с иконы будто обшаривает тебя, ползает по лицу и телу, как черные жуки по стволу дерева!
Немного постояв, я вышел, поговорил с Марьей. Она фанатичка, живет возле церкви, обожает Панталиона. Говорит, святой вылечил ее, оттащил от края могилы. Что я надеялся тут узнать? Марья все шипела про то, что надо обращаться к Панталиону, смиренно прося „взять все, что внутри меня“, направить и повести за собой.
Мне стало противно это раболепие, я сказал, что нечем мне поделиться с ее святым, у меня все ценное отобрали. Марья пробормотала что-то (если бы не уверенность в ее благочестии, мог бы подумать, что она меня проклинает) и убралась в свою каморку, а я отправился домой.
Той же ночью я в первый раз и увидел тени (так я их называю, хотя они кажутся вполне „телесными“, не бесплотными). Как знать, может, Марья и вправду прокляла меня…
Ерунда, конечно, глупости. Все куда хуже.
Около часу ночи громко постучали в окно. Я открыл глаза и сел. Стучали во все окна и во входную дверь, как будто кто-то ходил вокруг дома и колотил, требуя открыть.
Спросонок я не успел испугаться, схватил топор (он у меня всегда под кроватью на всякий случай), вышел во двор.
Они были там. Тени.
Ночь была лунная, и поэтому, хотя фонарей возле дома нет, видел я их четко. Шесть силуэтов стояли прямо передо мной, но вокруг дома, в саду, на пустой дороге их было гораздо больше. Высокие и ростом поменьше, мужчины, женщины, дети…
Лица разглядеть было трудно, но потом одна из фигур повернулась так, что я сумел увидеть… Топор в моей руке был бесполезен: от тех, кто давно умер, им не отмахаться. Я видел старуху Караваеву так же четко, как вижу сейчас авторучку, которой пишу, и лист бумаги! Ее похоронили вместе с мужем, на кладбище есть могила, и я понимаю, как это звучит! Но все же это была она, а рядом был и ее муж, и…
Господи, Ася, нет, я не видел Нану! Или так боялся увидеть, что не стал смотреть. Я убежал в дом, заперся и просидел всю ночь на полу возле двери. Они не стучали больше, но я слышал, как они бродят в темноте.
Больше недели ничего не происходило, если не считать того, что мои виски стали полностью седыми в ту ночь, а спать без таблеток я больше не мог.
Через неделю меня разбудили шаги над головой. Я вскочил, обливаясь потом. Не было нужды хвататься за топор, я знал, кто навестил меня. Пойти и посмотреть мне духу не хватило. Все, что смог сделать, – придвинул к двери комод. Жалкая попытка защититься…
Но никто ко мне не ворвался. Я сидел и слушал, как они шаркают наверху, на недостроенном этаже, где мы хотели сделать комнаты для наших детей, и перешептываются, и смеются, как кикиморы.
С тех пор такое время от времени случается. Иногда я вижу тени во дворе или в саду, иногда просто слышу. Стал уже привыкать (да, дико, но это правда). Тени не причиняют мне вреда, но само то, что они существуют, кошмарно и немыслимо.
Ася, сейчас я напишу то, ради чего взялся за письмо.
