Книга Синдром Гоголя, страница 139 – Юлия Лист

— Правда?

— Правда.

— А в поход возьмут? С палатками и костром? Туда только храбрых и дисциплинированных берут.

— Таких храбрых девочек на свете еще поискать! Я так вообще впервые встречаю. Но мне нужно, чтобы ты еще немного поохраняла Асю.

— Зачем? – нахмурилась девочка. – Она тебе что, понравилась? Ты что, в нее втюрился?

Константин Федорович поднял на девочку строгий взгляд, но не ответил, стиснув зубы. Как это у детей все легко удается облекать в слова. Любой необъяснимой, тонкой субстанции они дают нехитрое именование. «Втюрился»! Вот как все надо было вчера себе объяснить, а он-то мучился, искал подходящий термин из медицинских учебников.

— Да неужто! – Она даже винтовку отставила к стене. – Ты мне эти глупости слезливые брось. У тебя мамка есть! И все. Ни на каких Асенек глядеть негоже. Ишь чего удумал – втюриться.

— Майя, попрошу не изъясняться на темы, вас никоим образом не касающиеся, – холодно отрубил Грених. – Тем более в таком тоне.

Девочка, уже успевшая привыкнуть, что папенька ей все дозволяет, никогда не бранит, всегда ласков и чуток, от посягательств других злых дядек оградил, вдруг опешила от его ледяного тона. Глаза Майки налились крупными бусинами слез, губы вытянулись в тоненькую ниточку, она задрожала, с силой сжав кулаки.

— Я тебе не сказал, – тихо начал Грених. – Мамы у нас нет.

Майка побелела еще сильнее.

— Как нет? Как это нет?! Она что, в Москве нас не ждет?

— Она в том поезде погибла. Разве… тебе не сообщил никто? – с трудом выговорил Грених, виновато глядя под ноги.

— Я же выжила! Почему она – нет?

Все это время тяжелую, гнетущую тему смерти жены он обходил стороной. Он давно истер из памяти ее лицо, имя, чувства. Порох и пепел легли прочным саваном поверх погребенных в глубинах души воспоминаний. И теперь вынимать это из-под толщи лет – все равно что производить эксгумацию.

Но на него смотрела живая девочка, выжившая дочь, его дочь.

Она с минуту стояла, мелко дрожа от злого напряжения, глядя исподлобья с немой укоризной, а потом вдруг неожиданно бросилась ему на шею и расплакалась. Быстро сообразив, как это свойственно детям, выросшим на улице, что нужно поспешить исправить свою ошибку, стала монотонно просить прощения и неумело что-то объяснять.

— Я думала, вот только маменьку и папеньку обрела, еду домой, думала, маменька там ждет, а ты такое говоришь, – всхлипывала Майка через каждое слово.

Грених остро чувствовал, как она боится вновь остаться одна. Она уже привыкла к опеке, успела за это время, хоть и короткое, понять, что такое, когда рядом родной человек.

Он и сам испугался своей строгости. И ему стало невыносимо стыдно перед дочерью за то, что он не умеет дать ей отцовской любви, которую она уже боялась потерять. Он не хотел и ранить ее лишними объяснениями, наивно полагал, что никогда не придется рассказывать о той трагедии. Ведь только-только нашел тонкие ниточки, что их связывали, нашел, как с ними управиться. А это дало немало положительных результатов. Майка с каждым днем становилась покладистее, мягче. Невзирая на неисправимую тягу делать все по-своему, она проявляла чуткость и не доводила свое баловство до невозможности. А порой была не по-детски терпелива. Пока Грених валялся в постели, приходя в себя после отравления, не натворила никаких бед, напротив, отправилась в дом к председателю и все время заботливо приглядывала за бедной девушкой. И все чаще просьбы отца исполняла без пререканий и упрямства. И все потому, что он успел ей стать дорог.