Книга Синдром Гоголя, страница 47 – Юлия Лист

Только за эти два года он произвел тысячу вскрытий, наверное, если не больше. Но никогда ранее не касался секционным ножом человека, который, быть может… еще жив. Плясовских с сомнением отнесся к новости, что у покойного была редкая болезнь, и мысль, что Кошелев впал в летаргический сон, отмел тотчас же. Грених с выводами не торопился… Чем ближе он подступал к прозекторской, тем больше мучился сомнениями.

Кошелева уже раздели и уложили на один из трех каменных столов ледника, на соседнем под серым саваном лежал труп вчерашней пациентки. Единственный санитар, чрезвычайно утомленный танцем с покойником, накинул на литератора застиранное покрывало неопределенного цвета.

— Одежду тоже оставьте, – почти механически попросил Константин Федорович. – Я ее осмотрю после.

— Что ж, товарищи мои хорошие, – откашлявшись, молвил начальник милиции. – Всем нам известно, в каком состоянии ныне пребывает дорогой наш Виссарион Викентьевич. – Повернулся к Грениху. – Это Зворыкин. Про доктора нашего разговор. – Зыркнул на старшего и младшего милиционеров, перевел взгляд на санитара, тот взял в охапку шлафрок и ночную сорочку Карла Эдуардовича и стоял, не шевелясь, прижимая все это к груди. Смотрел Аркадий Аркадьевич строго. Тоном говорил безапелляционным. – Тело анатомировать нужно? Нужно. Пока оно нам здесь не поплыло ванильным пломбиром. Везти его в Белозерск или в Вологду? Не успеем. Что делать прикажете?

Все молчали.

— Вот нам из столицы удача послала специалиста, медика. Подсобить взялся. Но конфиденциально. Имени его разглашать – но-но. Иначе потом всех пятерых и Зворыкина в придачу вычистят к чертям. Беляев, – обратился начальник милиции, – помнишь тот случай с мальчишкой – разносчиком газет?

Названный Беляевым милиционер потупился.

— Нехорошо, коли кто узнает. Так что сам знаешь – молчок. Аксенов! – Аркадий Аркадьевич резко развернулся к санитару с понурым, пропитым лицом, он все еще прижимал шлафрок Кошелева к себе и боялся пошевелиться. – Самогоноварильню твою покрывать более не стану, даже несмотря на то, что весь город у тебя кормится.

— Я – могила, что ж вы как что… сразу… – буркнул тот, запинаясь.

— Домейко! – кругом развернулся Плясовских.

Совсем еще молоденький в гимнастерке, чуть ему великоватой, стриженный под скобку и с большими испуганными глазами Домейко – младший милиционер – тотчас подпрыгнул, вскинул голову, да так скоро, что фуражка упала ему на глаза, накрыв пол-лица.

— Найду и про тебя какой-нибудь недогляд. Смотри у меня. Аксенов, готовь инструменты, фартук товарищу Грениху, нарукавники. В общем, неси все, что требуется и…

Начальник милиции не договорил, обернувшись к двери. Он первый услышал далекие торопливые шаги, раздавшиеся по глухому больничному двору. Аксенов было дернулся исполнять приказ, но начальник вскинул руку. Почти тотчас же в прозекторскую влетели двое – Зимин и священнослужитель в черном скромном подряснике и черной скуфье. Приглядевшись, Константин Федорович увидел на груди его панагию, но деревянную. Ох, что сейчас начнется, вмешательство церкви могло обернуться неприятной историей. Грених сделал шаг назад, предоставляя случаю решить непростой этот вопрос противостояния советской власти и непобежденной церкви.

— Во имя Господа нашего Иисуса Христа, остановитесь, – выдохнул священнослужитель с панагией, протянув к начальнику милиции скользнувшую из-под черного рукава белую тонкую, как у музыканта или художника, кисть.