Книга Синдром Гоголя, страница 82 – Юлия Лист

Плясовских сунул рубль Вейсу, велел нести самогона. Нервно опрокинул в горло рюмку, громко шмыгнул носом и нахлобучил мокрую фуражку на лысую макушку.

— Через полчаса приступайте к поискам сызнова, – командным голосом бросил он милиционерам. – Я – к председателю. А вы, Константин Федорович, свободны.

Грених в недоумении развел руками.

— Спасибо. Теперь уж мы сами. – Плясовских с благодарностью похлопал его по плечу. – За больного не переживайте, я Зворыкина сейчас за шкирку и к нему. Довольно с вас приключений. Сам уж не рад, что втянул во все это. Вон, дочь ваша дел наворотила…

Майка сделала большие глаза и начала медленно отступать назад.

— Да, – погрозил ей пальцем начальник милиции. – Кухню бедной Марте кто подпалил? Занавески сжег! Вейс за голову хватается – директор-распорядитель вот-вот должен из командировки вернуться.

— Это не я! – спряталась девочка за спиной вышедшей на шум Марты.

Грених со вздохом покачал головой, но думал он не о занавесках, а о здешнем докторе, успеет ли тот застать председателя живым, с сожалением вспомнил об Асе, которою оставил в смятенном состоянии. Но бессонная ночь и долгие поиски под проливным дождем лишили его всех сил. Не чувствуя ног, он повернул к лестнице, стал подниматься, давая себе слово, что вздремнет часок и вернется в дом Маричева. Притихшая Майка без топанья ногами и недовольных вскриков позволила Марте увести себя в кухню.

— Я вам борща наверх снесу, – махнула рукой буфетчица, загораживая широкой юбкой юркую девочку. – Идите, ни о чем не тревожьтесь. Майка – умница.

В мыслях у профессора промелькнуло, что затевает разбойница что-то, небось собирается дождаться, когда отец уснет, и вновь ускользнет куда-нибудь: вон как опасно глаза сверкают озорством. Он поднялся, притворил за собой дверь, развесил на стульях и спинке кровати насквозь промокшую одежду, обернулся в сухое одеяло, сел на скрипнувшую скособоченную постель, призадумался о бедном литераторе. Вновь представил его в мыслях таким, каким тот был в последние часы перед смертью – отчаянным, искренним, настоящим.

Через минуту, не дождавшись обещанного борща, повалился на бок и так остаток дня и всю ночь на боку, в изножье кровати, и проспал.

Грених очнулся от оглушительного стука в дверь. В окно врывался сноп утреннего света, какие-то отдаленные голоса слышались из коридора. В дверь продолжали колошматить чем-то тяжелым. Это было какое-то чудовищное дежавю. Спросонья вдруг показалось, что время обратилось вспять: стучал завхоз, сейчас ворвется, всплеснет руками и станет кричать о трупе в одном из номеров. В полузабытьи, какое бывает, когда еще не вполне очнешься ото сна, руки и ноги не слушаются, колени подгибаются, пальцы ищут опоры, Грених сел, проведя по щетинистой щеке рукой. Нехотя поднялся, накинул на плечи худое одеяло, пошел открывать.

На пороге стояла Майка в распахнутом пальто, буденовке набекрень и в ботинках, на которых было столько грязи, сколько не было ее и во всем лесу. Она деловито прошагала мимо отца, оставляя на потертом паркете чудовищные следы, потом остановилась и указала большим пальцем за плечо.

— Там девица какая-то, – прицокнув языком, сообщила она. – Тебя ищет.

Почти тотчас же прибежал Вейс. Он было собирался что-то сказать Грениху, но его взгляд упал на ботинки девочки и на огромные коричнево-зеленые пятна с налипшими на них мелкими желтыми листочками и травинками. Он сжал челюсти, переборол досаду и заставил себя обратиться взглядом к профессору.