Книга После маскарада, страница 69 – Юлия Лист

Грених слушал, обомлев от недоумения, – это была самая нелепая антисоветская пропаганда, какую ему доводилось слышать.

— Какие же из нас борцы, с тоской спросите вы? Все мы из одной лечебницы, общество поставило на нас крест. А я скажу – оттого, что на нас крест, мы и есть те единственные, кто еще может все изменить! Из века в век крест становился символом восстания!

Не проходит и дня, чтобы нам не напоминали о нашем убожестве, душевных и ментальных увечьях, не заставляли быть «как все», не отнимали книг, которые, как им кажется, п-приведут наш разум в смятение, не вводили запреты на чувства и собственное мнение. И все это лишь бы заглушить жажду жизни, превратить нас в советских краснощеких довольных кукол, согласно кивающих, вечно поддакивающих! Не так ли, дамы и господа? Не с этим ли вы, те, кто пытался получить помощь в больнице для душевнобольных на Пречистенке, как, собственно, и я, сталкиваетесь ежечасно, едва наступили новые времена? Не с этим ли живете?

В зале поднялся некто в костюме грозного японца – актера театра кабуки и, демонстративно топая, вышел.

Тотчас на сцену поспешно влез бес и приподнял иглу на граммофоне. Персонаж за белым панно заметался, точно слепой, ткнулся лбом в одну из опор, взмахнул руками, опора покачнулась, чуть не рухнула конструкция экрана. Но Шляпа поймал ее, удерживая и глядя куда-то вниз. Грениху показалась, что ему что-то подсказывали. Бес вновь опустил иглу на пластинку.

— Если кто из вас не по-понимает, о чем я толкую, – забормотал граммофон, а Шляпа, постепенно возвращаясь к своему амплуа, отошел от опоры и замахал руками, будто догоняя слова, – тогда пойдите вон! Позволяю сейчас покинуть зал. Я не мог знать, всем ли так тяжело переносить те муки, на которые обрек меня ярлык советского гражданина. Среди нас есть хоть один счастливец, кто с наступлением новой жизни обрел хоть толику радости?

Никто не шелохнулся. Музыка из второго граммофона продолжала играть балет Чайковского, все увертюры подряд после танца феи Драже: коду, финальный вальс, апофеоз.

— Никто? – незнакомец сделал театральное движение руками. – Больше н-никто не обрел радость жизни?

Грених вздохнул, уронив голову. Никудышный он все-таки доктор, раз его пациенты – а, судя по всему, здесь собрались те, кто в то или иное время посещал центр Сербского, – выздоровление восприняли лишь как нечто туманное, хрупкое и продолжали жить в описываемых граммофоном затаенных мучениях. Заслуживал уважения один лишь Японец.

— С-страх, – граммофон тихо засмеялся. – Страх, опа-асение, томительное ожидание проявить себя не таким, как все, и оказаться за решеткой. Этот страх перед призраком лживой революции губит в нас волшебные и небывалые способности, дарования и таланты. То, что они, там за стеной, зовут отвратительным проявлением индивидуализма, эгоизмом – наше естество, природа. Не вечно же жить в угоду коммунизму, позабыв о собственных упованиях? Да здравствует бе-безумие, эксцентрика, свобода! Вот что станет нашей революцией! И мы, чья д-душевная организация тоньше и хрупче, мы, кто не боится выступить против всех, мы не дадим им стругать нас по единому шаблону, мы поведем за собой остальных. Вот что делает нас особенными, избранными, теми, кто вернет свободу не только себе, но и всем запуганным, несчастным душам. По-позволим же себе вздохнуть широкой грудью, ощутить простор вселенной, принадлежащей и нам, вершить великое с легкостью, без доли сомнения и угрызений. Вершить великое безумие легко! О, как приятно осознавать терпкую власть вседозволенности обреченного. Какие вершины можно покорить, будучи одержимым! В этой войне может победить только сумасшедший!