Книга Дом на Баумановской, страница 129 – Юлия Лист

Ольга Витольдовна глубже запахнула свой черный шелковый халат-кимоно, указала на стул у стола с выкройками и швейными принадлежностями, сама села напротив.

— Как там Коля? – перво-наперво спросила она.

— Не знаю. Не видел его больше недели. В школу не ходит – домашний арест.

— Да, Коля не сын Николая Ивановича, – быстро заговорила она. – Расскажу вам историю его рождения, чтобы вы не думали, что в ней замешано преступление. Если дело коснется суда… я бы хотела заручиться… вашей помощью как врача-эксперта. Ведь, скорее всего, вы будете всех нас освидетельствовать, не так ли?

Она горько усмехнулась.

— Наверное, – подтвердил Грених, не желающий ее убеждать, что воображать будущее рано. Это качество часто толкает людей на необдуманные поступки, срывает с языка потаенное и скорее изобличает правду, чем любой допросчик.

— Тогда вам лучше заранее знать кое-что. Это история одного лета, единственной ошибки, стоившей нескольких разрушенных жизней. Все началось задолго до моей свадьбы с Николаем, еще до всех этих революций. В пору моей юности.

Ольга сделала паузу, собираясь с мыслями, сжимая и разжимая пальцы на столе. Грених наблюдал за тем, как втягиваются и раздуваются крылья ее тонкого, аккуратного носа.

— Неподалеку от Рязани, за селом Задубровье, на берегу реки Ярославки, в густых лесах у нас было имение, в нем мы проводили летние месяцы. Собиралась молодежь со всей округи, многие, как и мы, из Рязани, некоторые из Петербурга и Москвы. В одно лето мой кузен Савва Швецов… сейчас уже Савелий Илиодорович, будучи студентом Московского юридического факультета, привел с собой очаровательного, хоть и бедно одетого, молодого человека. Кавказский тип, волоокий взгляд, на три года его моложе. Савва называл его младшим братом, а иногда в шутку – братом меньшим, намекая на его низкое происхождение. Он подобрал его где-то не то в хитровской ночлежке, не то в полицейском участке во время каких-то политических беспорядков. Сам он вечно участвовал в разных студенческих выступлениях, революционных кружках, всегда был окружен разными странными личностями. Этот новенький был из таких. Его звали… – Ольга замялась, посмотрев на Грениха внимательно и жалостливо, словно проверяя, не выдаст ли он ее тайны. – Его звали Володей.

Назвав только имя, она замолчала, ожидая, что Грених спросит и фамилию. Но Константин Федорович с немой покорностью ожидал продолжения, давая понять, что их беседа приняла оттенок исповеди психологу и Ольга вольна говорить только то, что считает нужным.

— Володя оказался необычным молодым человеком… Он был точно не от мира сего, как будто даже дурачком. Он тоже состоял в революционном кружке и с упоением говорил странные, невразумительные и провокационные вещи. Вещал о всеобщем братстве, о древних евреях, Ветхом Завете и о скорейшем возвращении в библейские времена, сравнивал политические события тех времен с казнями египетскими. Не было понятно, он нахватался этих идей от лидеров тех самых кружков или сам являлся их автором. Но слушать его было страшно интересно. И многие садились вокруг него кружком, внимали проповедям. Только никто с ним не соглашался, все больше спорили. Он проповедовал бедность. Целые вечера были посвящены этим словесным баталиям, в которых он один – безродный нищий – выступал против сытых и довольных богачей, являя собой картину неотвратимости приближения новых времен, где святость и самоотречение, которые он в себе нес, победят косность Старого Света. Над ним подшучивали, вызывали на всяческие действия. Например, отказаться от еды или облачиться в хитон, чтобы доказать, что человеку ничего не стоит поступиться своими физическими потребностями и жить по заветам Иисуса. Однажды он продержался на одной только воде две недели, страшно отощал. Я все пыталась выспросить у Саввы, откуда он его такого взял, из питомника редких обезьянок, что ли.