Книга Дом на Баумановской, страница 130 – Юлия Лист

Рассказывая, Ольга очень скоро смягчилась, пальцы ее расслабились, на губах появилась легкая улыбка, особенно при слове «обезьянок». Она его произнесла с какой-то проникновенной нежностью. Сначала ее улыбка была робкой, она ее давила, пыталась напустить на себя холод, казаться строгой и обстоятельной, но потом все же имевшаяся в ней природная мягкость, какая была свойственна и Коле, проступила наружу. Сложно было поверить, что двумя неделями ранее эта женщина с искаженным яростью лицом отвешивала сыну щедрые оплеухи.

— Мой будущий муж первый заметил в нем какое-то затаенное безумие, некую прятавшуюся под самоотверженными проповедями цель. Впрочем, Николай ее так никогда и не раскрыл. Хотя всегда взирал на Володю, как на пациента психиатрической лечебницы, не скрывая этого своего к нему отношения и не боясь обидеть. После того как Володя чуть не умер, доказывая всем теорию Иисуса, его еще больше стали дразнить и подзуживать, в особенности сам Швецов, двое его однокурсников и мой будущий супруг. Николай испытывал к нему не только жалость, но и научное любопытство, пытался ставить над ним какие-то социальные эксперименты, которые всегда предполагали игры с жизнью и смертью и какие-нибудь гадости, которые в конечном итоге выставляли Володю в смешном и нелепом виде.

— Вы принимали в этом участие? – спросил Грених. Ольга смутилась, хотела что-то ответить, но, видно, передумала. И заговорила только после длительной паузы:

— Я его полюбила всем сердцем! Увидела его яркое отличие от испорченных студентов – однокурсников моего кузена, сияющую чистоту его помыслов и свет сердца. Он был настоящим, живым, искренним! За правое дело способен был отдать жизнь, а таких… разве вы знаете таких? Ни сейчас, ни тогда не было человека более преданного идее светлого будущего. Такие рождаются раз в тысячу лет. Но не все так просто. Вы – судебный психиатр, вы, наверное, обладаете особым зрением и можете видеть людей в их истинном свете. Я же простой человек, мое сердце – как у многих – обманчиво и, увы, падко до сладких речей. Меня отговаривали, мне пытались открыть глаза. Сам Николай на пальцах объяснял, что Владимир подвержен множествам комплексов, что он страшно стесняется своей необразованности, что мечтает уравнять людей только лишь потому, что сам возвеличиться неспособен. Но я слушала Володю, а Николая нет. И за это… поплатилась. В нем было столько искреннего огня! Я, естественно, как всякая юная дурочка, готовая идти за светлой звездой любви, позабыла о предосторожности, и мысли не допустив, что могла на его счет обманываться.

Порой мне тоже начинало казаться, что в нем есть какое-то позерство, что он нарочно себя выставляет этаким князем Мышкиным.

В конце концов я решилась его проверить и наперекор родителям объявила о нашей с ним свадьбе. И он вдруг присмирел. Он будто потерял ко всему интерес, стал тих, его невозможно было вывести ни на какую беседу. Он давал над собой шутить и смеяться, сносил все попытки его разыграть с молчаливой покорностью. Это было даже хуже, чем если бы он продолжал свои речи. Месяц мы жили с мыслью, что я стану женой безродного, нищего дурачка. Я играла роль святой, обязанной обесчестить себя ради какой-то необъяснимой высокой цели. Но все знали, что я не до конца искренна, что я в самый последний момент захлопаю в ладоши, крикну, мол, все-все, господа, концерт окончен, расходитесь – Ромео и Джульетта останутся в живых. О, что это был за месяц! Подлинная Голгофа! Моя – не его, впрочем, кончившаяся его распятием. Однажды, чтобы вывести его на откровенность, я среди ночи забралась в его комнату, прошмыгнула в приоткрытую дверь, разбудила, растормошила, бесстыдно разделась перед ним, а он лишь восторженно лепетал, что счастлив, невероятно счастлив, и ничего более не произошло. На следующий день я прилюдно выставила его вон под дождь, сказав, что не желаю видеть. И он вышел на крыльцо и стоял там до тех пор, пока я не вернула его обратно. Это было какое-то безумие. Я начала думать, что не я, а он теперь меня испытывает!