Онлайн книга «Дом на Баумановской»
|
— Я прочел ее дневник, случайно, а там… такое, такое… – торопливо заговорил Лёня, всхлипывая. — Что там? Давай по порядку. — Я влюбился в нее по уши, потому что она вся такая загадочная, темная, таинственная, будто хранит какой-то древний секрет, не доступный никому. Влюбился в лицо ее… несчастное… в эти горькие складки вокруг рта… в глаза, которые всегда блестят, как у чахоточной, в ее чудачество. Смеется она всегда громче всех, задиристо, точно ее режут, точно за весельем прячет что-то, горе какое-то. Вечно то на крышу залезет, прогуляв пару, то упадет в одном платье в снег и смеется, заливается, как сумасшедшая, пока ее не затащат в аудиторию греться, или промокнет под дождем так, что платье становится прозрачным, и такая приходит на лекцию, а учителя глаза прячут… Да и не я один из-за этой чертовщины голову потерял, по ней пол-института сохнет… А стихи как читает! Маяковского, Блока… Сердце стынет – плакать хочется. Я же не знал, что она такая, потому что… Лучше б не знал, ей-богу! А тогда, дурак… только и думал, чтобы открыть ее тайну. Три раза руки просил, отец ее отказывал, причины толком не называя, одни отговорки, мол, я еще ребенок. В ночь после похорон она у меня ночевала. И тетрадку свою… дневник оставила на столе. Вот я и прочел… Лёня качнулся, резко побелел лицом, глаза стали закатываться, и он повалился на бок. — Так тебя разэтак, – процедил сквозь зубы Грених, хватая его за плечи и усаживая на место. Две звонкие оплеухи не помогли вернуть скулам горе-студента цвет. Грених схватился за его запястье, не нашел пульса, прижал пальцы к шее под ухом – удары сердца едва прослеживались. Грених встряхнул его, еще раз похлопал по щекам. — Дьявол, – выругался он и ослабил руки. Студент, как тряпичная кукла, скатился на пол. Несколько секунд Константин Федорович отупело глядел на его белое, вытянутое лицо. В ванную комнату заглянул привлеченный странной тишиной сосед в ермолке, видно, топтался в передней – не решался мешать допросу, слушал за дверью. Пульс студента стремительно падал, жизнь ускользала, как песок сквозь пальцы, а вместе с ней и шанс раскрыть убийство Бейлинсона. Но даже не это страшно. Константин Федорович уже и позабыл то жуткое чувство, когда человек, доверивший ему свою судьбу, медленно от него отдаляется, чтобы уйти в вечность. Бренное тело пациента в его власти, но сделать ничего нельзя. Константин Федорович беспомощно глядел пустыми глазами на соседа в пижаме, замершего на пороге. Но видел стены морга, бледную и со впалыми глазами Асю, ее накрытое простыней хрупкое тело на носилках. И тут откуда-то из далеких уголков памяти явилось решение. То самое, о котором он рассказывал на своем практическом курсе студентам. — Шприц есть? — Да, – выдохнул сосед. – Я – сердечник, у меня всегда есть. — Тогда и камфора? – с надеждой вскинулся Грених. — Нет, увы, камфара кончилась. — Тащите тогда шприц. И водку! Через несколько минут, действуя быстро и слаженно, как привык за время службы старшим дивизионным врачом во время германской войны, Грених разорвал на студенте перепачканную рвотой рубашку, вылил водки на грудь, вынул шприц из жестяной коробочки. Оставалось попасть в сердце. — Ах ты боже ж мой! – вскричал сосед, когда Грених воткнул в неподвижно лежащее тело пустой шприц. Студент дернулся, вздохнул и захлопал глазами. |