Книга Дом на Баумановской, страница 42 – Юлия Лист

Ольга Витольдовна обняла себя одной рукой, обхватив пальцами плечо, другой сжала подбородок, холодно глядя в сторону. Казалось, она была удовлетворена, ведь выходило, что Коля действительно смог постоять за себя, да еще и в следчасть привел хулигана.

— Хорошо, – кивнула она снисходительно. – И чем это ему грозит?

— Если Цингер не напишет заявления о причинении, может, все и обойдется, – ответил Грених. – Если напишет – судья учтет факт принуждения к насилию со стороны товарища Киселя, это будет служить смягчающим обстоятельством.

— Ах, боже ты мой, «смягчающим обстоятельством»! – выдавила она с язвительным смешком. – Дожили! Докатились… Что еще вы хотите от нас?

— Быть послезавтра в суде, сопровождать вашего несовершеннолетнего сына. Коле придется рассказать правду о той драке. Старший следователь сейчас выпишет повестку. Но это еще не все. Теперь, что касается экспертизы, составленной доктором Гладковым под вашим начальством, Николай Иванович.

Николай Иванович продолжал прицокивать языком и кивать, как китайский болванчик, лишь чуть приподнял брови, отчего его глаза стали еще более ленивыми и сонными под тяжелыми, покрасневшими, в прожилках, веками.

Грених удивился такому безучастному спокойствию, но вида подавать не стал, попросил у Фролова протокол, составленный доктором Гладковым, и, листая, указывал на пустоты и недосказанности, на чрезмерное доверие словам свидетелей. Николай Иванович со всем соглашался и кивал, мол, что освидетельствований и экспертиз в день проводит много, что не видит причин не верить словам советских граждан.

— Вы правда считаете, что Михэли Цингер, восемнадцатилетний юноша, вчерашний школьник, – патологический пьяница? – Грених поднял в недоумении бровь. – Он же учился с вашим сыном в одном классе. Вот тут один из свидетелей заявляет, что он после того, как устроился на мыловаренный завод, запил беспробудно.

— Такое случается, – со вздохом сожаления отозвался доктор Бейлинсон.

— Да, порой случается. А ты, Николай, – Грених повернулся к мальчишке, но уже не смотрел коршуном, взгляд его смягчился. – Ты что скажешь? Запил твой товарищ?

Коля еще ниже опустил голову, отрицательно ею покачав, хоть и едва заметно.

— Что ж, послезавтра на суде обсудим ваши и мои экспертизы, – отступил Грених, понимая, что нет смысла начинать сейчас спор с поднятым едва не посреди ночи человеком, у которого избили ребенка. И повернулся к Фролову, за которого вел все это время беседу.

Следователь несколько секунд соображал, чего от него хотят, и хлопал глазами, потом догадался добавить:

— Послезавтра ждем вас на суде.

Ольга Витольдовна схватила сына за рукав пальто, понукая подняться. Коля сначала обиженно выдернул плечо из ее руки, продолжил сидеть, измотанный, затравленный, и глядел почему-то на Майку с мученическим отчаянием, будто меж ними осталась какая-то невысказанная тайна. Та в ответ смотрела с не свойственной ей тревогой.

Мать вновь подтолкнула сына в спину. Коля нехотя встал и, спотыкаясь, двинулся к двери, припадая на одну ногу и постоянно оглядываясь, мать продолжала подталкивать его. На пороге он задержался, опять посмотрев в отчаянии на Майку, та подняла сжатый кулак на уровень плеча.

— Он не пас па, петит солдат^[5], – прошептала она.