Книга Дом на Баумановской, страница 43 – Юлия Лист

Коля скривился, качнул головой и исчез в коридоре.

Суд был назначен на четыре часа вечера пятницы. Стоял тяжелый пасмурный день, и в бывшем особняке Смирнова на Тверском бульваре уже горели несколько окон. Холодная и неуютная зала № 2 с лепниной, колоннами и арочными окнами без штор вмещала покрытый красным сукном стол и несколько рядов длинных скамей. Пол был устлан дорожками. На стенах висели портреты вождей. По обе стороны от стола – два красных знамени на подставках.

Фролов, Грених с Асей и Майкой явились в числе первых, заняли передние скамьи, тихо обсуждая предстоящее заседание. Майка в силу своего недостигшего возраста не должна была допускаться в зал заседания, однако по инициативе председателя ей разрешили присутствовать.

Постепенно зал наполнялся людьми: праздными посетителями, для которых слушания были одним из видов досуга, свидетелями, общественными обвинителями, стажерами, вошла маленькая худенькая девочка в сером прямом платье, только окончившая университет, – защита Цингера. Она вела за собой мать Михэли, одетую в черное, с пестрым платком на плечах. Следом появилась семья Бейлинсон – первым шел отец, тоже занявший скамью в первых рядах, – он будет выступать в качестве одного из медицинских экспертов, Коля с матерью сели в самом конце. Майка помахала ему издали, он с опаской поднял руку. Отек с лица чуть спал, но все равно разукрашенный синяками и с разбитой губой выглядел он жалко.

Наконец в дверях показался председатель Стельмахович Алексей Терентьевич в сопровождении двух членов суда. Еще молодой, лет на пять моложе Грениха, в темных волосах ни единого седого штриха, с квадратным подбородком, подтянутый – серый френч сидит как влитой. Бывший начальник Московской милиции, член коллегии Наркомюста, хоть и не имел юридического образования, все же обещал торжество справедливости и обстоятельность. Он лично взялся за дело Цингера, которое ввиду новых деталей превратилось в запутанный клубок туманных обстоятельств, – следовало разобраться, действительно ли были у венгерского паренька контрреволюционные мотивы.

Следом за судьями шел государственный обвинитель губпрокурор Швецов Савелий Илиодорович. Одних с Гренихом лет, роста невысокого, даже щупловатого, но густая седая копна волос, острая бородка благородного черно-серебристого отлива – таких сейчас уже не носили – и медлительная величавость делали весь его облик солидным и по-старомодному представительным.

Киселя, понурившего свою рыжую голову, привели милиционеры и посадили рядом с матерью – сухой, со сморщенным, испитым лицом сутуловатой женщиной лет за сорок.

Секретарь заседания Софья Владимировна – обстоятельная, очень серьезная дама с высокой прической, – раскладывала на столе бумаги. Сбоку притулилась стенографистка, с безучастным видом разглядывающая свои ногти. В зале стоял тихий гул возни.

Комендант суда вызвал Михэли, и все замолкли. Вошел юноша с отсутствующим лицом и забинтованной головой, опустился на скамью справа от судейского стола, ответив председателю, что обвинение он получил.

Следом установили наличие сторон и представителей их интересов: были перечислены поименно все с потерпевшей стороны, со стороны обвиняемого, свидетели, дознаватели, эксперты, обвинители и защита. И Софья Владимировна зачитала дело, проходящее по статье 74 «Хулиганство». Стельмахович дал слово потерпевшему. Кисель вскочил с места, заговорил сбивчиво и нескладно, перемежая такие громкие слова, как «контрреволюционные заявления Мишки Цингера» с «я едва уворачивался от его ударов, замес был такой, что и не разобрать, кто кого».