Книга Дом на Баумановской, страница 50 – Юлия Лист

С квартирой у него было связано слишком много неприятных воспоминаний, чтобы он желал сохранить прежний ее облик, – в революцию в ней застрелился отец. Он и мысли не допускал, что, если начать двигать мебель, избавляться от ненужного хлама и приобретать жизненно необходимые предметы обихода, можно почувствовать себя счастливым и в этих стенах. Они переменили шторы, обменяли огромный дубовый стол, с которого невозможно было свести пятна крови, на два поменьше: ученический для Майки и обеденный, выстирали ковер, перешили обивку дивана, и Ася уставила все свободные поверхности комнатными цветами. Грених поначалу поругивал себя за мещанство, но смотрел, как Ася радуется, и невольно стал находить утешение в простых житейских радостях вместе с ней. Вскоре это вошло в привычку, и он сам не заметил, как оттаял душой.

Может быть, даже слишком.

Ему следовало отругать обеих за то, что влезли в дело, совершенно их не касающееся. Майка повела себя, как настоящая атаманша из сказки про Снежную королеву. Наивный Грених опять обманулся, думая, что дочь, примерная советская школьница, на которую все равнялись, которая каждый месяц оставалась в числе передовиков и не сходила с полос стенгазеты, на самом деле, кажется, только и ждала случая поиграть в казаки-разбойники. Всецело поглощенная математикой и сдачей экзаменов экстерном, она часто брала шефство над отстающими учениками. Грених как-то проглядел, что она стала подтягивать математику и с неожиданно заупрямившимся музыкантом Бейлинсоном. А когда узнал, было уже поздно запрещать. Грених полагал, это Коля ее с пути истинного сбивает, Пушкиным и Моцартом морочит мозги, но теперь выходило, что все в точности наоборот – получалось, не он, а она всколыхнула в примерном пионере дух Степана Разина.

Майка хоть и выглядела маленькой хрупкой девчушкой, умеющей сделать невинное лицо, если потребуется, все же обладала несгибаемым внутренним стержнем. Для тринадцатилетнего ребенка она имела устоявшиеся принципы, которые всегда отчаянно защищала. Ее при случае Грених мог отчитать и не слишком обижался, если она в ответ начинала возражать: «Ну будет бузить. Ты сам так не думаешь! Согласен со мной и показать это боишься!» – или говорила такое: «А я все равно сделаю по-своему, хоть режь!»

С супругой обстояло все иначе. Грених боялся задеть ее очень хрупкую душевную организацию даже самым крохотным замечанием. Юная Ася, выросшая в деревне, воспитанная священником, все воспринимала в сияющих красках. Комсомол ей представлялся институтом справедливости, Ленин и Сталин – бесстрашными гениями мирового пролетариата, а Советский Союз – страной грез, в которой нет места лжи и коварству. Она была сущим ребенком, светлой, непорочной душой, видела в людях лишь их лучшие стороны… Грених отдавал себе в этом отчет, когда вел Асю в ЗАГС, знал, что скорее берет ее как вторую дочь на воспитание с двойной ответственностью. С одной стороны, бесконечно влюбленный, он был счастлив наблюдать ее и в институте, и дома, быть ей и мужем, и наставником, и научным руководителем, но с другой – уже порядком измучился от необходимости указывать на неизбежные ошибки, не опровергая той информации, которой она напитывалась на политсобраниях и лекциях по политграмотности. Его жизненный опыт, увы, вдребезги разбил бы вновь сложившиеся представления о мироздании Аси. Но приходилось изобретать способы оберегать ее и учить жизни так деликатно, чтобы не заставить ненароком испытывать болезненного смятения от скрытых и непредсказуемых опасностей жизни в молодом советском государстве, в котором все было подчинено вездесущему контролю, законы и нормы морали менялись день ото дня, зависели от неокрепшей идеологии и прихотей верхушки. Все чаще получалось лишь отмалчиваться и на многое закрывать глаза. Так он поступил и с ее самовольно составленной переэкспертизой. И страшно себя ругал, что заботой прикрывает собственное малодушие.