Книга Дом на Баумановской, страница 55 – Юлия Лист

— Смотри, – сказала она и, не дав книги Грениху, сама судорожно стала листать где-то в середине, вчитываться, потом опять листать, пыталась найти какое-то особенное место в одном из параграфов. Константин Федорович подошел к ней, встал за плечом. Перед глазами мелькали черно-белые литографии с изображением повешенных, примеров странгуляционных полос, девушек, удавившихся на собственных кроватях, других примеров самоповешения и даже случаев смертной казни. Наконец Ася ткнула пальцем в страницу.

— Читай!

И Грених зачитал вслух:

— «…Обычно это один из способов убийства; случайность и самоубийство весьма редки. Нам пришлось однажды исследовать труп старика крестьянина, который, будучи огорчен потерею небольшой суммы денег, покончил с собою таким образом: снял с себя пояс, обмотал вокруг шеи, затем просунул под пояс свой посох и выкрутил его, постепенно стягивая наложенную петлю…» – замолчав, профессор выругался: – Черт!

— Неужели кто-то из студентов это сделал? – спросила Ася.

— Почему из студентов?

— Ну а кто такое помнит? Только студенты, которые только что прочли учебник. Не забыл, как в прошлом году Петя, стажер твой, узнал про опыт сахара с кислотой и стал обугливать тела, чтобы скрыть следы насилия?

— Не забыл, – Грених болезненно поморщился. Ася замолчала. Он не любил вспоминать этот случай, который закончился несколькими смертями и его ранением. Тотчас же отдалось болью в легком, вспомнилась мертвая его бывшая невеста Рита, погром в театре Мейерхольда, старший следователь Мезенцев, кровь которого теперь на его руках… дело не дошло до суда только потому, что Мезенцев был ставленником Сталина.

Грених отмахнулся от этого воспоминания и попытался схватиться за другое. Почему он уверен, что видел такое удавление раньше?

Странное дело с воспоминаниями, они порой имеют совершенно неуместные вкусы и запахи, какие-то туманные образы, линии, округлости, иногда голоса. У этого случая был вкус и запах гари, а цвет огня. Почему? Грених надеялся, что случай Киселя всколыхнул в памяти Аси общую картинку. Когда она побежала в спальню, он не мог отделаться от наивного желания, чтобы она вынесла готовую, укомплектованную и запротоколированную информацию из прошлого, которая бы объяснила, почему сжалось сердце и пробежал мороз по коже при виде закрученной в ремне на шее Киселя ножки табурета. Да, использованный при возможном убийстве случай, описанный в учебнике, – деталь любопытная. Но это не то. Совсем не то, что чувствовал Константин Федорович…

Следующим днем, в субботу, когда уроков было немного, Коля и Майя шли из школы к нему домой, заниматься математикой. На сей раз он сам попросил ее. Коля поклялся, что если выйдет сухим из воды, то уж больше никогда не станет противоречить обществу. Принципы теперь придется повязать потуже. Он видел в здании суда, с какой пренебрежительностью отзывались о Мишке члены профсоюзов, каких-то инспекций, коллеги с его завода. Миша всегда был слишком молчалив, редко позволял себе выползать из своей раковины, разве только девчонки по нему сохли, на школьных спектаклях сверкал, и то, если попадалась роль без слов. В его речи всегда чувствовался чужеродный акцент, он смешно растягивал гласные, первое время его даже передразнивали. Кто знает, может, не замечай он этого, не стал бы замыкаться, не сделался бы антиобщественником, не обвинили бы его в контрреволюционных высказываниях.