Книга Дом на Баумановской, страница 75 – Юлия Лист

На этом можно было завершить умозаключения и вынести Коле приговор: неумелая попытка хулиганства. Все выглядело так, словно отбившийся от рук юноша, попавший в дурную компанию, подстрекавший к преступным действиям других детей, тем более из детдома, которые и без того безобразничали на улицах, застрелил в конце концов своего отца. Если бы не стойкое ощущение, что он действовал не по своей воле, не мелькание на фоне некой тени в макинтоше и кепке, если бы не найденный отпечаток пальца в копоти в кабинете квартиры убитого Бейлинсона, если бы не странные слова о том, что его принуждают кому-то угрожать смертью.

Все это наводило на мысль, что мальчишку долгое время кто-то обрабатывал. Этот кто-то имеет на него большое влияние.

Прибежавший, едва заслышав о несчастье в семье, его дядя – прокурор Швецов, полчаса бушевал в кабинете Фролова, поочередно вытягивая тонкий, как у пианиста, палец то на безмолвного Колю, отказавшегося что-либо сообщать, кроме того, что он признает себя виновным, то на Фролова, который был повинным в неразберихе с этим детским треугольником и не донес до родителей важности воспитательных бесед.

К Грениху прокурор почему-то избегал обращаться, о Майке говорил намеками, мол, много в ее воспитании родительских упущений, попустительств и недосмотров, но лично Константину Федоровичу этого не высказывал, делал вид, будто не знает, что Грених и есть тот самый родитель, которого он исподволь осуждает.

Пережидая агонию прокурора, Грених поймал себя на мысли, что наблюдает за ним. Страшный трудоголик, консервативный перфекционист, неженатый, бездетный, порой ночевавший в прокуратуре, окопавшись бумагами. Серебро волос и острой бородки придавало его лицу выражение властности, почти царственной важности. Чуть опущенные уголки глаз, делавшие их вид слегка беспомощным, шли в диссонанс с тонкими, злыми губами. Швецов редко растягивал их в улыбке, и даже в покое его губы выражали недовольство. Наверное, потому он и отпустил эту испанскую бородку клинышком, как у Ленина, которая была чуть больше, чем у вождя мировой революции, чтобы спрятать под ней недобрый изгиб рта.

Одет прокурор был строго, нельзя сказать, что щеголял и являлся приверженцем нэпманской моды, но все же проскальзывало в его облике какое-то утонченное изящество, которое советский человек позволял себе редко. Иные могли это счесть породой, внутренним благородством. Но Грених знал, что дело было в хорошо пошитом у какого-то модного портного костюме, в ботинках ручной работы и посверкивающих из-под рукавов пиджака на манжетах рубашки золотых с бриллиантовыми вкраплениями запонках изящной выделки. Их никогда не было видно, если не размахивать руками, как прокурор делал сейчас, распекая племянника.

Коля получил множество упреков в том, что имел слишком «эгоцентрическую натуру». По словам дяди, все его беды произошли от самолюбия и попытки пойти против общественности.

— Кто тебе дал этот «наган»? – налегал он на Колю, больно стиснув его плечо.

— Кисель еще раньше дал, – кривился тот.

— Кисель! А тот откуда взял?

— Не зна-аю!

— Почему ты говорил, что тебя принуждают грозить кому-то смертью? Кто принуждал? Не веди себя, как имбецил. Кто еще был в квартире? Найден отпечаток пальца на спинке стула, на котором ты сидел, свежий, от копоти. Ты должен знать, чей он!