Книга Дом на Баумановской, страница 87 – Юлия Лист

Майка, испугавшись, что сейчас проснутся отец с Асей, стала гладить Колю по спине, приговаривая:

— Тише, тише! Ну ты чего? Не кричи, всех разбудишь же. Что он сделал?

— Убил ее, – раздраженно прошипел Коля, поведя плечом и стряхивая с себя руку Майки. – Поля ходила кормить в подвал пленных красноармейцев, они как-то изловчились и сцапали ее, держали у себя. А он не вызволил. Они грозились ее убить, если он их не выпустит. И он отказался. Она так у них и осталась до пожара…

— Каких это пленных красноармейцев? – прошептала Майка, дивясь такому резкому повороту событий.

— Ну что ты дурочку валяешь, будто не поняла ничего, – зло осклабился Коля. – Мой благодетель – это и есть атаман Степнов. У нас дома он был одним человеком – учтивым, тихим, а там, за пределами усадьбы, его звали атаманом Степновым. О нем я потом такие страшные вещи узнал, кровь в жилах стынет, что такое возможно – когда человек, который говорит о высоких вещах, о прекрасном, о музыке, с упоением рассказывает биографии Моцарта и Бетховена, так любит Баха, в то же время приказывает расстреливать женщин и детей, вешать и даже рубить головы. Иногда прямо под окнами все это происходило. И нипочем не скажешь, что он такой… лицо у него доброе, сам всегда ласков. Со мной, как он, и мать не говорила никогда.

— А откуда он взялся, ты это выяснил?

— Сначала я думал, что он жених моей няни, а ко мне прикипел из жалости. Она была не старая еще, ну как мама.

— А с учителем знаком, что ли, был?

— Он, когда вернулся с войны, привел учителя, чтобы я мог приступить к музыкальной грамоте. Учитель с простреленными коленями был, австриец. Мой благодетель как бы его пожалел, к нам привел, чтобы его мать выходила. Сказал, вот, совершим обмен. Вы ему – кров и уход. А он вашего мальчика нотам обучит, он на родине до призыва на войну в оркестре виолончелистом был и музыку сочинял, пьесы для спектаклей. А потом я узнал, что он его здорового привел, а ноги прямо на крыльце нашей усадьбы прострелил, чтобы не убежал.

— А виолончель где взяли? В военном оркестре нет виолончелей, только барабаны и литавры.

— Нашли. Это, ты думаешь, почему я на виолончели играю? Достали бы барабанщика, я был бы барабанщиком, наверное.

— Значит, твои родители были не п-против? – с осторожностью спросила Майка.

— Против! Еще как! Родители постоянно ругались с ним, но потом делали по его. И принимали от него награбленное, позволяли в доме жить всей его банде… Но все же втайне много раз пытались передать о своем бедственном положении кому-нибудь из соседей или красноармейцам. Но безуспешно. Тех, кого атаман поначалу к себе впустил на переговоры и выслушал, он сразу запер в подвале.

— Это же не мог быть твой дядя Швецов, да? – насторожилась Майка.

— Нет, это были другие красноармейцы, – Коля отвернулся. – Они с ним тоже договариваться пытались. Он от них даже какие-то бумаги получил… требовал, чтобы его людей не трогали. А в доме расселилась тьма его солдат… Некоторые были одеты в русскую форму, кто-то в австрийскую, потом начали крестьяне присоединяться. В конце концов их стало очень много. Я не припомню времен, когда видел столько людей в одном месте. Они сами себя кормили, жарили краденых кур на самодельных вертелах, жгли костры, некоторые в саду палатки расставляли. Все было по-военному. За три года они вырубили весь наш сад на дрова. Иногда я слышал страшные крики женщин… Не хочу говорить, что они с ними делали. Ты еще маленькая.