Книга Ты умрешь в Зазеркалье, страница 105 – Юлия Лист

— Не знаю. Весной, кажется.

Следующим свидетелем была женщина – пухленькая испанка с красно-кирпичным цветом волос и темными бровями.

— Он просто замечательный сын! Я как-то была в квартире его матери – стены сплошь книжные полки и картины современных художников. Он покупает работы юных дарований. Какая бы выставка у нас ни проходила, он забирает себе что-то и платит, не торгуясь. Его мама любит искусство. Она в прошлом арт-критик, но сейчас ее разбил паралич. Какой заботой он ее окружил! В ее комнате всегда играют пластинки с классикой. Знаете, он читает ей вслух Альбера Камю.

— Вы говорили с ней?

— Нет, она спала. Очень красивая женщина! И старость ей даже к лицу. Спала, а в комнате играл Моцарт.

— Что вас привело в квартиру его матери?

— Мы пытались начать отношения, он хотел нас познакомить, но не сложилось. Она парализована и большую часть времени спит.

— Мать парализована, но живет отдельно? – Комиссар насупил брови, сузив глаза.

— Да, по соседству. В доме напротив. Она слегла совсем недавно. Но с ней всегда сиделка.

— Вы видели сиделку? Опишите ее. Имя, внешность.

— Нет, в тот вечер Хавьер сказал, что отпустил ее.

— А отношения у вас сложились?

— К сожалению, нет.

— Почему?

Женщина отвела глаза и замялась. По ее лицу скользнула виноватая улыбка.

— Человек он замечательный, заботливый, обходительный, но…

— Но, – протянул комиссар.

— Есть в нем что-то такое… я не могу объяснить. Пугающе положительный, что ли. Слишком хорош. Так не бывает.

— Не хотите ли вы сказать: он что-то скрывает?

— Может быть… Опыт мне подсказывает, что в таких людях сидит бес. Вы ведь неспроста меня о нем спрашиваете? Он что-то натворил, да? Мой психотерапевт говорит, если мужчина на начальном этапе ухаживания не проявляет ни единой отрицательной черты характера, значит, он манипулятор, и стоит ждать от него в будущем абьюза. Я порвала с ним. Но это не значит, что он на самом деле плохой. Не хочу порочить репутацию человека только на основании своих подозрений. Мы общались недостаточно. Просто я испугалась. Не хотела наступать на те же грабли… Это лично мое отношение. Не думаю, что это стоит записывать. Пожалуйста, не включайте это в мои показания, хорошо? Он замечательный сын, этого факта достанет.

Каждая ее следующая фраза противоречила предыдущей, сдавая волнение с потрохами. Видно, что она испытывала к этому человеку и страх, и любопытство. А может, и еще что-то.

Когда она ушла, все молчали несколько минут. Хелена Петерсон по очереди оглядела лица присутствующих, ожидая, что ей наконец сообщат, почему она стала свидетелем этого допроса.

Эмиль выпрямился, издав шумный вздох.

— Мне одному показалось, что эти трое сейчас описали трех разных человек? – сказал он.

Никто ему не ответил, поскольку допрос действительно внес еще больше путаницы в дело. Вера даже засомневалась, был ли Хавьер Барба действительно виновен в убийствах в музее. Не промахнулся ли Эмиль?

— Одна его субличность как будто всецело занята искусством, вторая – спортом, третья – замечательный сын, – продолжил Эмиль.

— По-моему, здесь нет ничего удивительного, – отозвался Джон Леви. – Любит искусство и мать, занимается спортом. Что тут не так?

— Все тут не так! – вспылил Эмиль, но взял себя в руки. – Почему эти трое описали его так по-разному? Почему первый ничего не сказал о матери? Почему второй ничего не сказал о том, что он занимается организацией выставок и распределением картин в залах? Это очень редкое умение – Зоя подтвердит. В Лувре лишь двое-трое толковых специалиста, знающих, как развесить картины и не потерять концепта.