Книга Ты умрешь в Зазеркалье, страница 44 – Юлия Лист

— Ну пожалуйста, – взмолился Эмиль ей в спину.

Вздохнув, она вернулась, села рядом с ним и погладила по волосам, торчащим во все стороны. Когда он изображал японца, его волосы, вымытые и зачесанные назад, казались длинными, закрывали шею. Что он делает с ними, чтобы они были всегда такими жесткими, как пластмасса?

— И что, мне вот так просто сидеть? – вздохнула она.

— Нет, кино включи.

Вера смотрела на него рассеянно. Скрюченный, подтянувший к животу колени, он уткнулся носом в обивку дивана. Что Эмиль за человек такой? Действительно ли психопат? Совсем ничего не чувствует, когда рискует жизнью? Зачем дал себя избить? Чтобы приглушить чувства? Или так проявляется его аутоагрессия? Это нехватка острых ощущений, которой, по мнению окружающих, он страдал или глубокие душевные страдания, что требовалось заглушить физической болью? Вера вспомнила трудных подростков, с какими имела дело в России. У иных был такой же загнанный вид, они точно так же сжимались в ее кабинете на кушетке, отказываясь рассказывать, что терзает их юные сердца. Эмиль будто застрял в возрасте тинейджера навечно.

Вера подняла с пола пульт и включила телевизор.

— Что ты хочешь посмотреть?

— То, что ты обычно смотришь.

— Хорошо. – По ее губам скользнула коварная улыбка. – Есть кое-что. Тебе сейчас точно подойдет. Настраивает даже рояль, как говорит Совунья.

— Что за Совунья?

Вера включила «Койанискаци», найдя его в открытом доступе, – документальный фильм 1982 года одного из самых странных, но весьма глубокомысленных режиссеров прошлого века – Годфри Реджио.

Гостиная наполнилась странной, психоделической, в то же время медитативной и успокаивающей мелодией, написанной не менее странным, чем режиссер, композитором Филипом Глассом. Эмиль съежился на диване, еще теснее прижал колени к животу, подложив под голову локоть, и молча смотрел в телевизор. Мягкий свет мерцал на серо-зеленом лице, бросая гигантские тени под глаза. Иногда по его телу пробегала судорога. На экране сначала плыли вытянутые наскальные фигуры пещерной живописи, следом они плавно перетекли в парящую в воздухе воспламенившуюся ракету, при взгляде на медленное затухание которой вскоре понимаешь, что съемка идет задом-наперед.

— Что это? – прошептал Эмиль. Кажется, его заинтересовало.

Мелодия изменила свой вектор, но осталась такой же психоделической. Ракета исчезла. Под звуки, которые словно издавала пластинка с произведениями Баха для хора, пущенная против часовой стрелки, уже шли задом-наперед люди, здоровались в кафе, ели мороженное, их показывали то крупным планом, то общим. Люди из кафе сменялись прохожими, прохожие – врачами в роддоме, пожарными, тушащими пожар, вновь врачами, городами, снятыми с высоты спутника, города – компьютерными схемами, схемы – скоростной съемкой из лобового стекла несущейся по ночным улицам машины…

— «Койа» на языке индейцев хопи – это жизнь. «Нискаци» – сумасшедший, – объяснила Вера шепотом. – Сумасшедшая жизнь, суматоха.

Эмиль внимательно следил за происходящим на экране, собрав брови на переносице. Вера усмехнулась его попытке понять документалку Реджио. Эмиль как будто даже не дышал, вглядываясь и вслушиваясь. Но боль все же заставляла его вздрагивать и сжимать зубы.

— Мелодия задом-наперед, – тоже шепотом проронил он в задумчивости, будто сделав открытие. Минут через пятнадцать он расслабился, веки его стали тяжелыми.